Над трейлером прокатился гром, вспышки молнии даже не просвечивали сквозь плотные серые облака. Кресло поскрипывало, когда я поворачивалась на нем, думая об отце, Клаусе Андерсе без второго имени. Как-то раз я нашла в одной из книг матери, «Уинуард авеню», полароидный снимок. На нем они сидели в пляжном кафе в компании друзей, словно только что свернувших с пляжа выпить пива — загорелые, длинноволосые, с деревянными бусами и браслетами, стол заставлен стаканами и бутылками. Клаус закинул руку на спинку ее стула. Безмятежный собственнический жест. Солнечный луч словно специально падал на них, окружая аурой счастья и красоты. Блондин с львиной гривой и чувственными губами, Клаус улыбался во весь рот, даже уголки глаз у него поднимались вверх. Ни моя мать, ни я никогда так не улыбались.
Эта фотография и свидетельство о рождении — всё, что мне осталось от него, плюс большой знак вопроса в генетическом коде, вмещающий все, чего я о себе не знала.
— Иногда мне интересно, что он думает обо мне.
Мы смотрели на мокрое перечное дерево, на грязь, покрывавшую двор, — густой мутный слой, как слой памяти. Рэй прислонился спиной к столбу, закинул руки за голову. Рубашка у него задралась, стали видны волосы на животе.
— Скорее всего, он думает, что тебе все еще два года. Мне всегда так кажется, когда я вспоминаю Сета. Если ребята играют на речке, мне кажется, что он тоже там. Приходится напоминать себе, что он уже вырос из игр с камешками и лягушками.
Значит, Клаус считает, что мне два года. Что у меня на голове белый пух, а в руках ведерко с песком. Он не может представить, какой я выросла. Даже если бы я прошла мимо, он никогда не подумал бы, что это его собственная дочь, даже, может быть, смотрел бы на меня, как смотрит Рэй. Стало холодно. Дрожа, я спрятала руки в рукава свитера.
— А вы никогда не хотели ему позвонить, поговорить с ним? — спросила я.
Рэй покачал головой.
— Наверняка он меня терпеть не может. Мать наплела ему обо мне с три короба, уж точно не пожалела дерьма.
— Все равно ему не хватает вас. Я скучаю по Клаусу, хотя никогда его не видела. Он тоже был художником. Писал картины. Я думаю, он гордился бы мной.
— Да, гордился бы, — сказал Рэй. — Может быть, вы когда-нибудь встретитесь.
— Я иногда представляю, как мы встретимся. Что, когда я стану художницей, он прочтет обо мне в газете, найдет меня и увидит, какой я выросла. Иногда, если мимо идет мужчина лет пятидесяти со светлыми волосами, мне хочется крикнуть «Клаус!» — посмотреть, не обернется ли он. — Я слегка развернула кресло.
Мать когда-то сказала мне: «Я выбрала его только потому, что он был похож на меня». Словно выбирала ребенка, а не мужчину. Но в оранжевой тетради с тибетскими видами на обложке была другая история.
Глядя на Рэя, задумчиво следящего за темным облаком, я понимала, что чувствовала моя мать. Я любила запах его трубки, его тела, его карие печальные глаза. Он не мог стать моим отцом, но мы хотя бы разговаривали на крылечке.
Рэй опять взялся за трубку и закашлялся.
— Ты наверняка разочаруешься. Он может оказаться каким-нибудь козлом. Почти все мужики козлы.
— Вы — нет.
— Спроси у моей бывшей.
— Чем вы тут занимаетесь? — Старр вышла на крыльцо, хлопнув дверью. Она была в свитере, который сама связала, желтая и пушистая, как цыпленок. — Вход на вечеринку свободный?
— Я скоро разнесу этот долбаный телевизор, — невозмутимо сообщил Рэй.
Старр потянула к себе коричневые космы паучьей травы и стала обрывать засохшие листья, выбрасывая их с крыльца. Из острого выреза свитера выпирали груди.
— Посмотри на себя, сколько можно курить у детей перед носом. Ты подаешь им плохой пример, — игриво сказала она, улыбаясь. — Милый, сделай мне одолжение, а? Я осталась без сигарет, ты не мог бы мне привезти коробочку?
— Мне все равно надо за пивом, — сказал он. — Ты пойдешь, Астрид?
