В гостиной, кроме хозяина, находились еще два человека: высокий, атлетического сложения мужчина с редкой проседью в волосах, и юноша, почти мальчик, который быстро поднялся с кушетки, держа в руке какие-то фотографии.
— Жохов Александр Николаевич, — представился высокий мужчина и поцеловал Анне руку.
Анна зарделась. Оказалось, Жохов преподавал историю в той самой школе, где работала Клавдия.
Светловолосый юноша — это был его сын, Коля, — сделал шаг вперед и церемонно наклонил голову. Во всем его облике было много достоинства. «Как в фильме из великосветской жизни», — сказал себе Пепелков.
Анна тем временем прошла на кухню, где хлопотала Марья Кузьминична, а Веня, не дожидаясь приглашения, сел в уголочке, около маленького аквариума, освещенного тусклой лампочкой, спрятанной под колпак. Рядом стояла елка, небольшая, но пышная, украшенная несколькими крупными шарами и блестящими ниточками дождя.
Разговор, прерванный приходом Пепелковых, возобновился. Вене была придвинута пепельница, и он жадно закурил, чтобы чем-то занять себя. Большие старинные часы в простенке между окнами пробили четверть одиннадцатого.
— Мы тут говорили… э-э… о французской поэзии, — сказал Андрей Ильич каким-то немного деревянным голосом, чрезвычайно, впрочем, учтиво обращаясь к Пепелкову. — «Академия» объявила в тематическом плане о новом сборнике Артюра Рембо…
Во, еще один любитель, подумал Пепелков, припомнив свою стычку со Шмагой. Сейчас попросит достать…
— Разумно, — сразу вскинулся Жохов, подавшись к Андрею Ильичу, — у нас Рембо издавали — вот такой тонюсенький сборничек — лет двадцать назад, если не ошибаюсь… А послушайте, как звучит: «На черных виселичных балках лихие бьются плясуны…» Это из «Бала повешенных»… Вообще, французскую поэзию превзойти невозможно. У нее более широкий версификационный простор. В выборе средств французы всегда были даже более свободны, чем в выборе темы…
— Ну, у нас тоже — не пять размеров, — перебил его Андрей Ильич, откидываясь на спинку кресла. — И верблюды теперь в ходу, и бог знает что… Клавдия придет, она поцитирует. Просто интерес сейчас к поэзии у нас схлынул. Мало имен, мало шуму.
— Правильно! И гении вчерашние жирком помаленьку пообрастали, — сказал Жохов, — Все мы смотрим вечера из Останкина. — И он сделал приглашающий жест в сторону Пепелкова.
Веня ткнул сигарету в пепельницу, открыл было рот, но сказать ничего не успел. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Клавдия. На ней было широкое белое платье с ярким шелковым кушаком.
— С наступающим! — зазвенел ее голос — Андрюша!.. Александр Николаевич!.. Что же вы так надымили?.. Сейчас будем стол накрывать… А меня извините, я совсем сегодня застряла…
Тут она заметила Пепелкова и, приветливо улыбнувшись, поздоровалась с ним за руку.
— Посиди с нами, — сказал Андрей Ильич, беря Клавдию под руку и подводя к кушетке. Николай подвинулся, сгреб фотографии в кучу и спрятал в черный пакет.
Андрей Ильич взял стул и сел возле жены, Александр Николаевич пристроился рядом.
Пепелкова как будто током ударило, когда Клавдия протянула ему свою пухлую, немного влажную руку. Сейчас он искоса поглядывал на нее, словно не узнавая. Клавдия в свои сорок лет казалась чуть ли не ровесницей Анны. Ее плотное тело излучало энергию и тепло молодой уравновешенной женщины. Умные голубые глаза, ласковая усмешка, немного полноватые губы, слегка подкрашенные, черная густая коса, уложенная на затылке тугим кольцом — все выдавало в ней породу и спокойную первобытную силу.
Клавдия положила ногу на ногу и поправила платье.
— Сейчас я вас всех удивлю, — сказала она, обводя гостей торжествующим взглядом и заранее улыбаясь. — Я сегодня в Москву звонила, в Третьяковку, с директором говорила… Помните, я рассказывала про захаровского «Рыбака»? Ну, про тот портрет из воронежского музея?..
— Это который на Лермонтова похож? — спросил Жохов.
— Он самый…
Андрей Ильич хорошо помнил эту картину: около нее он много лет назад познакомился с Клавдией, во время всесоюзного хирургического симпозиума. Клавдия стояла, опершись на указку и, отвечая на вопросы каких-то школьников, заговорщически улыбалась ему через их круглые головы. В тот далекий день Андрея Ильича поразило необыкновенное сходство рыбака с молодым Лермонтовым. Клавдия называла это сходство случайным, она вообще не видела никакого сходства и, смеясь, говорила Андрею, что сам он похож на валлоттоновского Мирбо. Андрей согласно кивал, хотя понятия не имел в то время ни о Валлоттоне, ни тем более о Мирбо и горько сетовал про себя на столь явные недостатки своей перипатетической школы.
— Так вот, — продолжала Клавдия, слегка дотрагиваясь до руки Жохова, — вы, Александр Николаевич, не иначе — пророк. Я ведь по вашему совету все же в Москву написала… Они посылали месяц назад экспертов, и сегодня мне директор все подтвердил… На картине-то и на самом деле никакой не рыбак, а Михаил Юрьевич Лермонтов… Вы только представьте себе: Лермонтов! — Клавдия вновь обвела всех торжествующим взглядом, взволнованно, как ребенок, стараясь каждому заглянуть в глаза. Все оживились.
