— Любую бутылку открывает, — восторженно прошептал Шурик. — Отвертки гнутся, а пальцу хоть бы что… Недавно горлышко лопнуло, а палец цел. Только царапина…
— Отдохни — вспотеешь, — оборвал его Митька. — Наливай.
Шурик налил и протянул полный, чуть ли не с «шапкой», стакан Кузьмичу. И только тут Кузьмич понял, что зря он радовался дешевизне… Но минута требовала от него стойкости, и он, внутренне передергиваясь, поднес стакан к губам. Он пил открытыми глотками, как воду, и, к огромному изумлению, убедился, что «пошло хорошо». Шурик тем временем о край лавочки откупорил бутылку пива и подал ее Кузьмичу ровно в тот момент, когда тот отнял стакан ото рта. Кузьмич покачал головой. Пиво не требовалось. Потом он, сглотнув слюну, сказал:
— Вообще-то, я пью только водку.
Шурик посмотрел на него с уважением, а Петров чему-то мрачно улыбнулся. И пока Шурик наливал себе и потом пил мелкими, придушенными глотками, он медленно, с расстановкой произнес:
— Лев, царь зверей, ест только мясо. Нет мяса — ест хлеб. Нет хлеба… — он подождал, пока Шурик допьет и чисто символическим жестом выплеснет на землю подразумевающиеся остатки, и лишь тогда закончил: — ест все.
Себе Петров наливал сам, и наливал медленно. Видимо, ему нравился этот процесс. Он не отрываясь смотрел на тоненькую звенящую струйку.
— Одним? — заискивающе то ли спросил, то ли попросил Шурик.
Митька молча запрокинул голову, не так уж и широко приоткрыл рот и вылил вино прямо в горло. Его острый, словно обугленный от черной щетины кадык при этом ни разу не шевельнулся. Кузьмич непроизвольно глотнул. Шурик восхищенно крякнул.
Потом они сидели на лавочке и смотрели, как воробьи прыгают в песочнице, норовя попасть в освещенную солнцем половину.
Кузьмич, наверное, никогда не пил в такую рань, да еще натощак, да еще не закусывая, и теперь с неожиданным удовольствием прислушивался, как теплело в желудке.
Потом Шурик посмотрел на часы и заерзал.
— Сейчас мои проснутся… Нужно будет скворчиху выгуливать… — Говорил он якобы с неудовольствием, но по тому, как он причмокивает сочными губами и сдерживает улыбку, было заметно, что это его втайне радует. — И ведь не утянешь с улицы… — добавил он и посмотрел на Митьку, словно извиняясь. — Вчера целый вечер на качелях прокаталась. У меня уже голова закружилась, а ей хоть бы что.
Петров отвлеченно смотрел в сторону и никак на эти слова не реагировал. Шурик покосился на бутылку, где еще оставалось пиво. Очевидно, он осознал, что в ближайшее время ему больше не перепадет, и оттого хотелось еще сильней.
— Допей, — сказал Петров и, уже обращаясь к одному только Кузьмичу, спросил: — Ты вроде не очень болел?
Кузьмич совсем не болел. Не с чего было, но, чтобы не ударить лицом в грязь, сказал:
— Да, было вчера малость…
— Может, еще по семнадцать капель или подождем? — ласково спросил Петров.
Кузьмич пожал плечами.
— Хорошо бы вдогоночку, — с деланным оживлением откликнулся Шурик.
— Ты иди, иди гуляй со скворчихой, — беззлобно сказал ему Митька.
Шурик посидел еще минут пять для приличия и с тяжелыми вздохами поднялся.
Как только Шурик ушел, Кузьмич решил, что наступила пора действовать. Он взглянул на Петрова, и ему показалось, что тот словно ждет от него чего-то. «Наверное, чувствует, с кем имеет дело», — с некоторым довольством подумал Кузьмич и, напустив на себя этакую отеческую суровость, сказал:
— Да… ведь я только водку пью, да и то… — Тут он подумал, если заговорить о количестве выпиваемой им водки, то это будет чересчур в лоб, и осекся.
Петров ожидающе молчал. Беседа явно не начиналась, и тогда Кузьмич решил подъехать с другого боку.
— Как он теперь с ребенком гулять будет? — спросил он чисто риторически, подразумевая, что, мол, нехорошо с ребенком гулять выпивши.
— Ногами, — сказал Петров и посмотрел на него еще задумчивее.
— Я имею в виду за детьми глаз да глаз нужен, — робко сказал Кузьмич.
— Что же он, со стакана ослеп? — усмехнулся Петров. — Это от этилового спирта доходяги слепнут.
— Ну, все-таки… — Кузьмич неуверенно пожал плечами, — ведь ребенок… Да и жена может заметить. Это хорошо, когда ты один… — Что именно хорошо, Кузьмич прояснять не стал из педагогических соображений.
— Или когда жена помогает… — хитро улыбнулся Митька.
— Ну, такое редко бывает, — спокойно возразил Кузьмич, не чувствуя подвоха. — Бабы все-таки реже пьют, — рассудительно добавил он. — Особенно семейные…
— Так уж и редко? — снова улыбнулся Петров, но на этот раз в его улыбке просквозило некоторое презрение, природу которого Кузьмич опять не понял.
— Я лично таких не встречал, — авторитетно заявил Кузьмич.
Митька хмыкнул и даже отвернулся. Потом посмотрел на Кузьмича с иронией и жалостью.
— Ты хочешь сказать, что твоя одному тебе целыми авоськами таскает, — сказал Петров, и Кузьмича прошиб холодный пот. Он сразу понял значение Митькиных улыбочек и свой жалкий вид.
