Компания молодых ребят исчезла, а вместо нее появились трое в очках, один с бородкой. Они принесли с собой уже очищенную и порезанную селедку и маленькие ржаные сухарики, обсыпанные солью. Было слышно, как приятно хрустят сухарики на зубах очкариков.
Сзади кто-то громко разговаривал и все время толкал локтем Кузьмича в спину. Оттуда слышались слова «дорожка», «телевизор», «донка», «телескоп», «рыбнадзор»…
Очкастый с бородкой напомнил Кузьмичу Мишаню. Только он был не мягкий и расплывчатый, а определенный и злой и говорил тоненьким резким голосом.
— …Человеконенавистничество, — отчетливо выговаривал очкарик, — ничем другим я это объяснить не могу. Ну из каких еще соображений можно сделать такие высокие стойки. Ведь на нее не облокотишься. Ведь пиво стоит прямо перед твоей мордой. У меня через полчаса позвоночник болит. Или вот повесили таблички: «Не курить». Ведь за ранее знали, что будут курить… Иначе в такой гадюшник, да еще в стоячку, никто не пойдет. Нет, вместо того чтобы сделать вентиляцию, вешают таблички. А разливальщицы здесь работают целый день… Нет, человеконенавистничество… Ну, хорошо, допустим, вентиляцию дорого и хлопотно, но низкие стойки дешевле высоких…
Петров, разговаривающий с Толей, казалось, ничего не замечал и не слышал, но на слове «человеконенавистничество» вдруг пристально посмотрел на очкарика и, чуть-чуть перегнувшись через стойку, оказался с ним лицом к лицу.
— А кого тут любить-то? — тихо и отчетливо спросил он. — Где ты здесь увидел человека? Тут одни алкоголики…
Очкарик, не выдержав взгляда Петрова, повернулся к своим друзьям.
— Да нашему брату хоть в корыто налей, все равно вылакает… — не унимался Митька, все больше перегибаясь через стойку.
— Послал бог братца, — заметил очкарик.
Кузьмич потянул Петрова за рукав.
— Ну что, Федя, по рублику? — игриво спросил Митька.
— Не буду, — отрезал Кузьмич, — и тебе не советую. Хватит. Сколько можно.
— Ага, — деловито заключил Митька, — ничего, я угощаю. У Феди больше нет. Толя, гони рубль.
— Да есть у меня деньги, — обиделся Кузьмич. — Просто не буду. И тебе, Дмитрий, хватит…
— Это почему? — прищурился Митька.
Кузьмич не нашел что ответить. Он молча полез в карман и вытянул пятерку.
— Это много, — рассудил Митька. — Толя, принесешь сдачи.
Когда Толя убежал, Митька склонился к Кузьмичу, положил ему руку на плечо и спросил интимным голосом:
— И все-таки, почему мне хватит?
— Вот ты мне нравишься, Дмитрий, — проникновенно сказал Кузьмич. — Ты понимаешь, я говорю ведь не просто так, а потому что ты мне нравишься. Я ведь давно за тобой наблюдаю… Вот ты каждый день мимо окон туда-сюда, туда-сюда, жена говорит, прямо как на работу… Вот и участковый сегодня сказал… Ведь жизнь-то проходит…
— Проходит… — печально согласился Митька.
— Ведь она мимо проходит… — уточнил Кузьмич.
— Мимо… — как эхо, повторил Митька.
— Ведь надо что-то делать, Митя, — строго сказал Кузьмич.
— Надо… — выдавил из себя Митька.
— Прежде всего, тебе надо работать…
— Надо…
— Я помогу тебе. У нас на заводе рабочие руки нужны…
— А если я не смогу? — робко спросил Митька.
— Сможешь, — сказал Кузьмич. — Я тебя возьму в свой цех, дам станок… Ты на токарном, случайно, не работал?
— Не приходилось.
— Ничего, научим. — Кузьмич разгорячился. — Через полгода уже будешь по разряду работать. Я сам прослежу… Да чего там, тряхну стариной… Сам выучу. Будешь классным токарем. Токаря, брат, везде нужны — золотая профессия, а там, глядишь, и на смену мне станешь мастером. Коллектив у нас хороший… Пьющих, между прочим, мало. — Кузьмич строго взглянул на Митьку. — Конечно, есть, но мы им распускаться не позволяем. У нас в цехе строго. Один прогул — и премия летит. А заработки приличные, никто не жалуется. Через полгода свободно сможешь сто шестьдесят, сто семьдесят заколачивать…
Кузьмич хотел еще рассказать, какой у них при заводе Дворец культуры, какой стадион, детский сад (надо ведь и о будущем думать, Дмитрий еще не старик. Глядишь, и семья образуется), какие путевки у них в профкоме выдают, какая поликлиника, сколько они каждый год жилья строят, но тут пришел Толя с вином.
— Я хочу выпить за человека, за доброе, отзывчивое сердце, за человека, который для меня теперь отец родной… — Голос у Митьки в этом месте дрогнул. — Федя, за твое здоровье. Чтобы ты жил сто лет. — И он высоко поднял свою пивную кружку с портвейном.
Они чокнулись с бутылочным звоном и молча торжественно выпили. Кузьмич достал платок и, отвернувшись, вытер глаза.
За разговором бутылка пролетела, как и не было… Митька еще два раза поднимал свою кружку за дорогого, любимого Федю, за отца родного. Кузьмич срывающимся от умиления голосом рисовал перспективы. Митька благодарно тряс ему руку, и все время порывался расцеловать своего благодетеля и наставника.
Кузьмич стеснительно уклонялся…
— Может, я еще сбегаю? — предложил Толя.
— Ни за что, — сурово оборвал его Кузьмич, — это слабость. Главное — не поддаваться.
— Тогда хоть пивка… — сказал Толя и с надеждой посмотрел на Петрова. Кузьмичу показалось, что тот ему в ответ подмигнул.
