— Вот и прекрасно. Родство духа. Не случайно же мы так быстро подружились.
Журавлев чуть оттолкнул от себя Коробова, с шутливой яростью погрозил ему пальцем.
— Нет, шалишь, братец! Я этот дух вон из себя изгоняю!..
Коробов недоуменно замигал.
— Я тебя что-то не пойму. — Долго молчал, вдруг сникнув. Потом сделал какие-то записи в блокноте, сказал, опять возбуждаясь: — Я знаю, как подам этот материал. Я его подам через Ятчоля. Вполне современный чукча зло высмеивает отжившие суеверия… Чем не ход?
— Если и ход, то ход конем. Ты не знаешь Ятчоля…
— Что ж, узнаю. Я пошел! Я из тех, у кого девиз: куй железо, пока горячо!
И так уж вышло, что настырный Гена как следует повозился с Ятчолем и увез в окружную газету «потрясающий, проблемный» материал. Вот это и имел в виду нынче Ятчоль, когда заявил в правлении артели, что скоро придет газета со словами проклятия Пойгину.
Ятчоль ушел из правления, оставив Пойгина в угрюмом раздумье. Охотники, получив распоряжения, один за другим потихоньку, чуть ли не на цыпочках, уходили из правления. Наконец Пойгин остался один на один с Эт-тыкаем, который по-прежнему сидел в углу, как сонная птица.
— О, ты пришел! — казалось, с искренним удивлением приветствовал Пойгин неожиданного гостя. — Как это я тебя не сразу увидел…
— Я давно пришел. Сижу и слушаю. Стараюсь понять, каким ты стал.
— Понимал ли ты, каким я был?
— Понимал. — Эттыкай наконец поднялся на ноги, несмело подошел к столу, осмотрел с конфузливой усмешкой табурет, осторожно присел.
— Ушли от меня почти все пастухи. Теперь я да старуха моя пасем оленей. Боюсь, что волки скоро разгонят все стадо.
— Не хочешь ли пригласить меня в пастухи?
— Времена изменились. Я пришел к тебе в пастухи. Забирайте оленей. Оставьте для меня, сколько полагается, остальных берите.
— Полагается пятнадцать раз по двадцать.
— Вот и хватит. Я все хорошо обдумал. Иду к тебе пастухом.
— Нет, ты не все обдумал и не все понял. У меня нет пастухов. Я сам такой же, как любой пастух или охотник. Тебя может принять только артель. Напиши заявление.
Эттыкай непонимающе уставился на Пойгина.
— Ты должен написать немоговорящую клятву.
— Клятву?
— Да. Именно так. — Пойгин задумчиво набил трубку, прикурил, протянул ее гостю и только после этого продолжил:— Ты должен поклясться: «Я, Эттыкай, прошу вас, люди, простить меня за то, что вы пасли моих оленей, мерзли, часто были голодными, тогда как я был всегда сыт и одет. Я прошу вас простить меня за то, что я был несправедлив к вам. Я прошу несчастного человека Гатле, переименованного в Клявыля, услышать меня в Долине предков и простить за то, что я так долго мучил его. Мне стыдно подумать, как я мучил его…»
— Хватит, — прервал Эттыкай. — Хватит. Ты сам меня мучаешь…
— Я, Эттыкай, клянусь, — продолжал Пойгин, накаляя голос и поднимаясь за столом, — что иду к вам в артель человеком, а не росомахой. Я буду рад, если вы примете меня как равного. Я буду делать все, что делаете вы, буду делить беду и радость вместе с вами.
Эттыкай тоже встал, изумленно глядя в побледневшее лицо Пойгина, тихо спросил:
— Ты почему так громко говоришь?
— Потому что говорю голосом справедливости.
— Может, это и впрямь голос справедливости… — Эттыкай снова присел, отдал Пойгину трубку и после долгого молчания вкрадчиво спросил: — Тебе не снятся Аляек и Рырка?
— Мне снится снег, красный от крови Кайти, Клявыля и русского. Русские шаманы вытащили пулю Аляека из груди Кайти. Но моя жена все время кашляет, я боюсь, что немочь вселилась в нее…
Эттыкай опустил голову и снова надолго умолк. Пойгин вывел его из оцепенения.
— Я ухожу. Мне надо в море.
— Я готов дать такую клятву, — с трудом поднимая лицо, сказал Эттыкай. — Умеешь ли ты чертить немогово-рящие знаки?
— Не умею. И, наверное, никогда не сумею. Не хватает рассудка…
Эттыкай медленно поднял руку, поклевал согнутым пальцем себя по лбу:
— У тебя… не хватает рассудка?
— Кайти женщина, а вот в этом оказалась способней меня… Далее Ятчоль и тот способней…
Эттыкай с сочувственным недоумением покачал головой.
— Я думал, ты всесильный. — Конфузливо помолчал, как бы страдая оттого, что увидел Пойгина в слабости, несмело спросил: — О каких это словах проклятья болтал Ятчоль?
— Не знаю. Но если листок бумаги… газета называется… придет со словами проклятья… я откажусь дальше быть председателем. — И, словно спохватившись, что не перед тем человеком раскрывает душу, Пойгин добавил: — Ну а пока я председатель… пиши клятву. Нам поможет Тильмытиль… сын Майна-Воопки.
— Помню, помню его. Вапыскат предрекал ему смерть, а он живет.
— Ты, наверное, забыл, что я предрек ему жизнь…
— Нет, не забыл. Никто в тундре об этом не забыл… Вапыскат оказался тобой побежденным.
— Он тоже остался без пастухов?
— Да, тоже без пастухов. Вот так, дул, дул странный ветер с берега моря и все изменил в жизни чавчыват. Да и у вас столько перемен. Что ж, чему быть, тому быть. Я готов… готов дать клятву.
