– Пойгин может умереть от удушья.
– Пусть умирает, – ответил Рырка.
– Всё больше и больше приходит вестей, что русские убийство не прощают. Они могут год разыскивать убийцу, пять лет и всё равно находят…
– Не слишком ли ты их боишься? – вдруг вскрикнул Вапыскат, прекращая свои «невнятные говорения». – Я ещё не так глубоко погрузился в «иной мир», чтобы не слышать твои трусливые речи.
Эттыкай промолчал.
Вапыскат схватил бубен, ударил в него несколько раз, тихо запел: «о-го-го-го, о-о-о». Потом толкнул в плечо Пойгина, тот без сопротивления опять повернулся на спину, глядя на воображаемую Элькэп-енэр. Вапыскат почти накрыл лицо Пойгина бубном, дробно и гулко ударяя пластинкой китового уса. Затем вскинул бубен кверху, встал на колени и завыл по-волчьи, порой прерывая завывания всхлипом и стоном. Бубен грохотал всё неистовей, всё чаще вырывались из тщедушной груди шамана возгласы, смысл которых было невозможно понять. Бросив бубен на шкуры, Вапыскат схватился за голову, начал качаться из стороны в сторону, стеная и ухая. Порой он вскидывал голову и принимался душить себя, закатывая глаза так, что исчезали зрачки. И было жутко смотреть в эти бельмастые, слепые глаза.
Рырка невольно ёжился, подвигаясь к стенке полога. А Эттыкай, забыв о раскуренной трубке, смотрел на шамана в каменной неподвижности. Пронзительно взвизгнув, Вапыскат упал на спину, забился в припадке, изо рта его потекла пена.
Рырка чуть приподнял полог, крикнул женщинам в шатёр:
– Подайте воды!
Приняв чайник с водой, Рырка набрал её в рот, брызнул на шамана, тело которого корчилось в судорожных конвульсиях. Вода должна была помочь душе шамана не покинуть тело своего носителя. Если этого не сделать вовремя, душа может совсем покинуть тело, и тогда придёт смерть. Вапыскат понемногу успокаивался, зрачки его глаз вернулись в нормальное положение.
– Где я? – тихо простонал он, когда Рырка ещё раз брызнул на него водой.
– Ты опять пребываешь здесь, в земном мире, – тихо сказал Рырка.
– Я был сейчас под самой луной, ловил человека, которого она утащила к себе, вселив в него безумие. Не можете ли вы напомнить мне его имя? Я что-то забыл.
– Его имя Пойгин, вот он, с тобой рядом, – сказал Эттыкай, торопливо разжигая потухшую трубку. – На, затянись, это поможет тебе обрести память.
Вапыскат несколько раз затянулся, судорожно сунул трубку в руки Эттыкая, наклонился над Пойгином.
– Да, это он, я его сейчас видел под самой луной…
– Я не был под луной. Я всё время нахожусь под солнцем, – глухим, но внятным голосом сказал Пойгин.
– Нет, ты был под луной! – визгливо воскликнул шаман, яростно раздирая свои болячки.
– Я всегда под солнцем, – упрямо повторил Пойгин, отрешённо глядя в потолок полога.
– Он опять бросает мне вызов, – почти плачущим голосом промолвил Вапыскат, страдая от боли растравленных болячек. – Закрой глаза, иначе я опять буду душить тебя шкурой чёрной собаки!
– Я не закрываю глаза на солнце даже тогда, когда ты душишь меня шкурой чёрной собаки.
Застонав, Вапыскат опять схватил шкуру, накинул на лицо Пойгина, навалился на него всем телом. Связанные ноги Пойгина метнулись в одну сторону, в другую, наконец ему удалось повернуться лицом вниз. Поднявшись на колени, он вдруг засмеялся, страшный в своей яростной непокорности.
– Повалите его! – закричал Вапыскат. – Повалите! Иначе он порвёт аркан и передушит нас.
Рырка схватил Пойгина за плечи, с трудом повалил его на спину. Вапыскат ещё раз накинул на него шкуру и так усердно принялся душить, что Эттыкай снова забеспокоился:
– Он задушит его, и за нами придут русские.
– Будем в них стрелять, – сказал Рырка, наблюдая, как затихает тело Пойгина.
Эттыкай всё-таки вцепился в шамана, высвобождая Пойгина.
– Открой полог, дай воздуху, – приказал он Рырке, бросился к чоургыну сам, приподнял его.
…Медленно возвращалось сознание к Пойгину. Долго он не мог понять, где он и что с ним происходит. Наконец грохот бубна вернул ему память. «Они задушат меня, – подумал Пойгин, наблюдая в полумраке мигающего светильника за чёрным шаманом. – Что же будет с Кайти, когда она узнает, что меня задушили?»
Пойгину виделись глаза Кайти. Всё шире и шире раскрывались они, полные ужаса и скорби. Вот они уже заполняют собой всё, и Пойгин как бы уплывает в их глубину… Сознание опять покидало его. Очнулся он от чьих-то грубых толчков.
– Скажи, что ты отныне считаешь своим солнцем луну. Всего одно слово ждём от тебя, скажи: лу-на.
Пойгин никак не мог угадать, кому принадлежит голос: не то женский, не то мужской. С трудом узнал склонённое над собой лицо Эттыкая. «Да, да, это у него такой тоненький голос», – подумал Пойгин, мучаясь от грохота бубна. Закрыть бы уши руками, да аркан впился в тело, даже не шевельнуть рукой. От грохота бубна разламывался череп. Пойгину казалось, что он слушает этот грохот уже целую вечность. Если б утих бубен хоть на мгновение – наверное, взошло бы такое яркое солнце, что лучи его пробили бы даже шкуры яранги. Мигало пламя тусклого светильника, метались по стенам полога тени от бубна и головы шамана, от его рук.
