– Чувствуешь ли ты в себе новую жизнь? – спросил Пойгин, как бы сопоставляя то, что он видел в памяти, неотступно думая о Кайти, и то, что видел сейчас: да, она всё такая же, нет, намного лучше, потому что пережитая им тоска позволяет по-новому видеть её грудь, бёдра, эти тяжёлые чёрные косы, всегда такие чистые, мягкие глаза, из глубины которых никогда ложь не выглядывает, как мышь из норы.
Кайти осторожно притронулась к груди:
– Да, мне кажется, у нас будет сын.
Кайти быстро расстелила иниргит и улеглась, по-прежнему зябко поёживаясь. Чуть запавшие глаза её были тревожны: она боялась, что счастье встречи с мужем вот-вот оборвётся вмешательством какой-то злой силы. А Пойгин медлил, не в силах выйти из глубокой задумчивости. Как он ждал этого мгновенья! Бежал, будто дикий олень, через долины, горные перевалы, подгоняя упряжку. «Быстрее, быстрее! – кричал он собакам. – У вас пустая нарта, я берегу ваши силы. Быстрее!» Горячие ладони его, словно отдельные от него существа, ждали прикосновения к телу Кайти, мучительно ждали. И даже лютый мороз никак не мог их остудить.
Пойгин поднёс ладони к глазам, потом вкрадчиво, как бы опасаясь, что Кайти вдруг исчезнет и вместо неё окажется лишь морозный воздух, приложил их к её животу. Кайти вздрогнула и замерла, даже, кажется, перестала дышать.
– Я хочу почувствовать в тебе новую жизнь.
И не смогла Кайти дольше сдерживать дыхание. Оно было глубоким и прерывистым. А ещё через мгновение другое стало ей чудиться – что в груди у неё, в распахнутой её душе, ворочается, пытаясь половчее улечься, мягкая, пушистая лисица. И хотелось Кайти плакать и смеяться от того, что такая ласковая пушистая лисица нашла удивительно светлое и уютное место где-то под самым её сердцем. Ластилась лисица к её сердцу, порой притрагивалась к нему острыми коготками. Ох, лисица, лисица, и как ты сумела так уютно улечься под сердцем самой счастливой на свете женщины? И уже потом, когда лисица, как бы встряхнувшись, ушла, играя пушистым хвостом и сладко потягиваясь, Кайти сказала:
– Я готова, если надо, уйти к верхним людям.
Приложила вздрагивающие пальцы к губам Пойгина и угадала, что он улыбается.
– Я не хочу к верхним людям, – ответил Пойгин. – Там я не буду чувствовать твоё тело.
У яранги громко кричали и смеялись дети, переговаривались женщины, вытаскивая из своих очагов пологи, чтобы как следует выморозить вспотевший за ночь олений мех и выколотить иней тяжёлыми тиуйгинами; потом, когда придёт время для сна, пологи снова будут установлены в ярангах.
– Надо вытаскивать и наш полог, – сказала Кайти, вздохнув бесконечно тяжко.
– Наш полог, – с горечью передразнил жену Пойгин. – Нет у нас с тобой своего полога, скоро будем, как Гатле, в шатре мёрзнуть.
Кайти поправила огонь в почти потухшем светильнике и принялась надевать керкер.
– Подожди, – попросил Пойгин, любуясь её телом. – Подожди. Мне надо тебя запомнить.
Кайти вскинула на мужа испуганные глаза:
– Ты что, опять хочешь от меня уехать?
– Нет, нет. Я хочу запомнить тебя навсегда. Возможно, я когда-нибудь вернусь в этот мир из Долины предков камнем. Буду стоять вечно на высокой горе и разглядывать памятью, какая ты есть.
– Тогда я рядом с тобой тоже встану камнем. Пойгин засмеялся.
– О, тогда кто-нибудь увидит, что камень сошёл со своего места. Ты думаешь, я выдержу, если ты окажешься рядом?
Неумолимое время совершало свой бег, вращались звёзды вокруг Элькэп-енэр, плыла по небу луна, упиваясь своей безраздельной властью, пока солнце гостило где-то в других мирах. Оставив Кайти в стойбище чёрного шамана, Пойгин, повинуясь ходу времени, ехал на встречу с главными людьми тундры, не зная, что будет с ним. В пологе яранги Рырки его уже ждали.
– Донесёшь ли ты чашку с чаем до рта, не расплескав на шкуры? – добродушно щуря узенькие глазки, спросил Эттыкай. – Наверное, это нелегко сделать после долгожданной встречи с женой.
Пойгин скупо улыбнулся, не столько в ответ шутнику, сколько Кайти, которую он так отчётливо видел в памяти.
Пойгина поили чаем, кормили мясом, пока ни о чём не расспрашивая. Но вот Рырка вытер лоснящиеся от оленьего жира руки сухой травой, раскурил трубку, протянул её Эттыкаю и сказал:
– Начнём наш самый важный разговор. Мы желаем, Пойгин, послушать твои вести с морского берега. Рассказывай всё по порядку, постарайся ничего не забыть.
Вапыскат с вялым видом обгрызал рёбрышко оленя, на Пойгина он, казалось, не обращал ни малейшего внимания.
Пойгин медленно допивал чашку чая, чувствуя, как тревожно колотится его сердце. «Невидимый свет Элькэп-енэр, проникни в меня, дай мне спокойствие. Я не знаю, что мне им говорить, как быть дальше».
– Ты что, опять будешь молчать? – показывая, как ему трудно испытывать своё терпение, спросил Эттыкай.
– Я не знаю, что вам говорить. Я пока не понял, что происходит в стойбище Рыжебородого. Безумных детей я там не видел…
Вапыскат швырнул обглоданную кость в продолговатое деревянное блюдо и вдруг беззвучно засмеялся.
