1922 год. Богатый полуколониальный Шанхай охвачен паникой: к гавани подошла военная эскадра – последний отряд разгромленной большевиками белой армии. Две тысячи русских просят разрешения сойти на берег.У Клима Рогова не осталось иного богатства, кроме остроумия и блестящего таланта к журналистике. Нина, жена, тайком сбегает от него в город. Ей требуется другой тип зубоскала: чтоб показывал клыки, а не смеялся – мужчина с арифмометром в голове и валютой под стельками ботинок.«Лукавая девочка, ты не знаешь Шанхая. Если Господь позволяет ему стоять, он должен извиниться за Содом и Гоморру. Здесь процветает дикий расизм, здесь самое выгодное дело – торговля опиумом, здесь большевики готовят новую пролетарскую революцию».
Павлу Мамаеву
Отец Серафим имел рост медвежий, кулаки-гири и бороду богатую, серьезную – на два цвета от природы крашенную: вокруг губ светлые волоса, на щеках – темные. Служил он в церкви Святого Николая Чудотворца, что на углу Калашниковского проспекта.
Явились большевики, растерзали Петроград. Отец Серафим с матушкой подались на восток, к адмиралу Колчаку, – молиться о победе белого воинства.
Всякого натерпелись. Дырка на скуфье от пули-дуры – это под Ново-Николаевском. А рубец через всю спину – это сабля красного конника. Белая армия отступала с потерями. Императора замучили, Колчака убили, правительство во Владивостоке не знало, за что хвататься – то ли за винтовки, то ли за чемоданы.
Матушка Наталья плакала. Свойство у нее такое – обо всех плакать.
Проиграли Россию, проспорили на съездах да в штабах.
Остатки белой армии погрузили на корабли – ржавые, из милости оставленные японцами после разгрома 1905 года. В трюмах тесно, как в трамвае. Бабы начали из одеял перегородки делать, чтоб каждой свое место застолбить. Кто знает, сколько плыть придется? А быт требует интимности.
Отец Серафим вышел на корму. Посеревший российский флаг бился от ветра. В кильватере – буксиры, канонерки, ледоколы – все, что удалось собрать по акватории Владивостока.
– Мы покидаем территориальные воды, – прокричал капитан в рупор.
Мальчишки-кадеты, воробьята мерзлые, – губы дрожат, глаза отчаянные. Подняли руки к козырькам: честь отдали синим сопкам на горизонте. За ними и остальные военные. Казачий офицер снял фуражку, трижды перекрестился. Сестра милосердия в белой косынке рыдала, как по покойнику.
– Куда ж мы теперь? – спросил отец Серафим.
У капитана дернулось горло.
– Старк даст знать.
Контр-адмирал Старк – всему голова. Девять тысяч душ вывел из Владивостока – в полную неизвестность. Япония? Филиппины? Гавайские острова? У одного кадета был географический атлас: он показывал, где эти острова находятся. А что там за народ живет и какому богу молится?
Зашли в корейский порт Гензан – просить милости у японцев.[1] Днем старшие офицеры ехали переговариваться с властями: чтобы пустили русских беженцев жить свободно, вне разбитого на берегу лагеря. Остальные копали оросительные канавы – за это давали лепешки и японский суп с – прости господи! – водорослью.
В бараках дружественного Красного Креста отец Серафим познакомился с Климом Роговым, бывшим репортером.
– Особый человек, – сказала про него матушка Наталья. – Воодушевляющий.
Наружность у него была такая: высотой почти до уха отца Серафима, плечи широкие, но костлявые. Лицо – как если бы князь обеднел да поизносился. Не настоящий, конечно, а из тех, что на плакатах рисуют и в синематографе показывают.
Клим Рогов до революции в таких местах бывал, названий которых без бумажки не упомнишь. Каждый вечер он разводил перед бараком неположенный костер и рассказывал при большом стечении народа – когда про Америку, когда про Китай, когда про свое российское житье-бытье.
В восемнадцатом году он с супругой удрал от большевиков из родного Нижнего Новгорода. Супругу его звали Нина Васильевна Купина. Клим возил с собой серебряного сатира, отпиливал от него кусочки и на хлеб менял. А чтоб пролетарии не польстились, выкрасил статуэтку черной краской и говорил, что это портрет явления природы: рогатого мужика из Смоленской губернии – для научного музея.
Врал Клим, нет ли – бог его знает. Нина Васильевна кивала головой в каракулевой шапочке – подтверждала. Тоже особая женщина была. Пальто сиреневое, стройность фигуры показывающее. На ногах – балетные розовые туфли с лентами – это зимой-то! Лицо чернобровое, с приятностью. Хитра была – договорилась с японскими властями, что будет составлять и распространять листовки среди беженцев: «Русские! Возвращайтесь домой! В Корее и Японии вас никто не ждет…» Бумага для этих листовок была рисовая: мягкая и прочная – лучше не придумаешь для утепления шинелей и сапог. Многие потом Нине Васильевне спасибо сказали – без этих листовок как зимовать?
В мятом ведре булькал кипяток, Нина Васильевна чай заваривала – зеленый, китайский. Клим показывал карточные фокусы и вынимал семерку червей из рукава полковника Терехова, а даму пик – из-под шляпки мадам Пановой. Раз в неделю танцы устраивал: военнопленный чех Иржи Лабуда на губной гармошке играл, ротмистр Митрохин – на двухрядке, еврей один на скрипке пиликал.
Матушка Наталья пела про есаула и вольную степь – голос ей был даден необыкновенный. Все слушали, не смея вздохнуть. Клим Рогов слова на обороте листовки писал – для оглохшего от контузии урядника. Тот читал и светлел лицом.
Японцы гнали русских беженцев. Инспектор прибыл на авто – навонял бензином. Переводчик разъяснил его слова:
– Уезжайте куда хотите.
Бабы снова реветь.
