— Хорошо, — пробормотал Офицер, но на лице его залегла тяжелая тень беспокойства. За время полета над океаном Ученому стало хуже. Его часто рвало, бледная кожа шелушилась и отслаивалась, мыслительные способности снизились. Все тяжелее было и Офицеру. Он задумчиво и недовольно смотрел в небольшие иллюминаторы и не хотел ни с кем разговаривать.
Ученого окружали военные медики, Солдат был среди своих — среди американцев, рискнувших приземлиться в чужой стране ради спасения одного-единственного человека. Офицер же был один. И ему было страшно. И чем ближе становился американский берег, тем сильнее становилось всепоглощающее чувство беспощадного страха. Офицер больше ничего не мог сделать. Спустя какое-то время он опустился на вражескую землю. Да-да, ведь они были в состоянии войны! Но Солдат был поблизости. Ученого на носилках унесли куда-то, а они вдвоем шли по коридору казарм, в которых ему нашлось место.
Ненадолго, только на время — но у него было свое место. Пока его проверят. Пока поймут, что с ним делать. Пока все уладят. Солдат обещал, что все будет в порядке, что он зайдет за ним, и сам ушел в лазарет, лечить свою руку. А Офицер снова остался один, среди странно косящихся на него дружелюбных американских военных. Он все еще очень плохо знал английский и предпочитал объясняться с ними жестами, решив, что будет лучше сойти за глухонемого, чем признаться в собственном происхождении.
Прошло две недели. Офицер ходил, ел, спал. Листал американские газеты, узнавая и угадывая слова. За ним никто не приходил, никто ничего не спрашивал. Те, что пытались раньше с ним заговорить, быстро поняли, что это бесполезно: Офицер с ними не разговаривал. Солдат появился внезапно, сразу после завтрака. Вынырнул из шумного коридора, поманил рукой, и Офицеру не осталось ничего, кроме как идти следом. Им в спины упирались десятки заинтересованных взглядов, военные смотрели на них, смотрели, провожали. Офицеру было неловко: ему казалось, что с ним безмолвно прощаются. А ведь он не собирался никуда уходить — его куртка осталась в казарме. Они вышли на улицу. В Штатах был конец апреля, давно уже стояла весна. Они прошли сквозь внутренний двор и некоторое время постояли, пока Офицер, задрав голову, смотрел в искристое голубое небо. Солдат смирно ждал, но когда его терпение кончилось, хлопнул Офицера по плечу и направился к соседнему зданию. Их уже ждал некий Высший чин. Кивком поприветствовав Солдата, он повернулся к Офицеру. Офицер вытянулся во весь рост и напрягся. Ему совершенно не хотелось этой встречи, и он не знал, чего следует от нее ждать. Высший чин говорил долго и, как ему самому, наверное, казалось, слишком откровенно для двух ничего не значащих солдат. Он рассказал, как Америка благодарна им за то, что они вернули им верного сына, что проверка Офицера окончена и никто больше не сомневается в его лояльности (для Офицера стало это откровением — ему никогда не казалось, что его в чем-то подозревают). Что Ученого они спасти не смогли, что собственный ум в виде мутной фиолетовой жидкости практически убил его. И Высший чин, пристально глядя в лица Солдата и Офицера, добавил еще:
— Но он жив. И, помолчав и не дождавшись ответа, сказал Солдату:
— Свободен. Солдат, кивнув, ушел. Его будто бы встревоженный взгляд зацепился за плечо Офицера, и тот им неловко двинул, скидывая это неприятное ощущение.
— Мы, безусловно, верим вам, — Высший чин заговорил негромко, и Офицер почувствовал, как с него снимают военную скорлупу. С ним говорили как с гражданским.
— Он нам больше не нужен. Гениального разума больше нет. Мы склонны думать, что… — и Высший чин замолчал, потом, будто передумав, кивнул самому себе. — Вы докажете нам свою верность, а после вас отпустят. Дадут документы и деньги на первое время. Офицер молчал. Ему было плохо, тошно, больно. Он не хотел верить в то, что слышит. Высший чин, увидев его лицо, только сухо улыбнулся:
