— Когда вы его увидите, то поймете, почему так нужно. Запомните, что он уже не человек. Вы ведь тоже не любите мутантов? Кивнув, ошеломленный, скованный и бесправный, Офицер вышел из кабинета. Он шел по коридору, не сразу заметив, что на выходе ему в руку вложили пистолет. Тяжелый американский пистолет. Коридор гулко отдавался в плечах, каждый шаг грохотал в голове, он не знал, куда идти, но шел правильно, потому что коридор никуда не сворачивал. Коридор уперся в тупик, и Офицер вместе с ним. Он постучал сначала в одну дверь, затем в другую. Из одной высунулся парень с широким американским носом и помахал рукой, после чего скрылся. Из другой вышел военный. Кивнул Офицеру, и следом за первым вышли еще двое военных. Под руки они держали Ученого. Тот еле шел, волочил ноги и на Ученого был похож меньше всего. Прозрачные глаза навыкате таращились раздраженно и зло, язык висел изо рта, все руки и плечи были покрыты корочкой с волдырями. Он что-то бормотал, а на лице цвели желто-фиолетовые следы от сходящих синяков. Ученый так боялся, что его будут бить чужие военные, и совершенно не ожидал ударов от своих. Что его пытали, было видно сразу. Офицера снова замутило, но в этот момент Ученый вскинул голову, зарычал и вцепился зубами в плечо одного из конвоиров, пытаясь прокусить ткань и кожу тупыми человеческими зубами. Конвоир вскрикнул и выпустил его руку, Ученый рванулся и по-звериному прыгнул вперед. Но его изловили, навалились, прижимая к полу, пока конвоир зажимал плечо рукой, а Офицер в ужасе смотрел на гору тел перед ним. Ученый извернулся и теперь смотрел ненавидяще и дико, и Офицер вдруг почувствовал, что ему не только страшно. Он не просто боится этого, нового Ученого. Он еще и ненавидит его. Он в самом деле никогда не любил мутантов. И знал, что сам Ученый тоже их не любил. И если бы мог, сам бы попросил его убить. Ученого подняли, отряхнули, поставили на ноги, плотно ухватили за руки и повели. Дальше он шел уже спокойно, подволакивал ноги и только иногда оседал на чужих руках. Офицер шел следом и думал о том, как их радостно встречали.
Стоило им оказаться на борту, Ученого окружили заботой и каким-то радостным волнением. От него ждали чуда. И газеты неделю, наверное, писали о нем. Его родители, его братья и сестры должны были знать, что их сын вернулся из германского плена, и ни за что не узнают, что же с ним случилось. Расстрельный коридор был длинным и пустым. Они все шагали в ногу, и Офицер не уступал американцам. Гул от сапогов прокатывался по коридору, и с ним смешивался шорох от ботинок Ученого, когда его приходилось волочь. Офицер в красках представлял себе ту стену, к которой ставят провинившихся. Да и почему нельзя было пристрелить мутанта в лаборатории и сказать, что он был опасен? Только сейчас он понял, что все это делается для него самого, для того, чтобы он понял что-то очень важное. Только понять ничего Офицер не мог. Посреди коридора они вдруг остановились. Военные ткнули его под локоть, и Офицер поднял руку с пистолетом. Рука Офицера дрожала, когда он цеплял пальцем спусковой крючок. Дуло уперлось в затылок Ученого, а тот и виду не подал, что что-то понял. Во вдруг наступившей тишине, уже нажав на спуск, Офицер отчетливо расслышал голос Ученого:
— Я хочу домой, Офицер. Этого. Просто. Не могло. Быть. Ученый дернулся, зашатался и рухнул сначала на колени, а затем упал лицом вниз, умерев в луже собственной крови. Офицер выронил из руки пистолет и медленно попятился назад. Его никто не держал. Ему дали сколько-то там долларов и американский паспорт. И, выйдя за ворота военной базы, Офицер оказался предоставлен сам себе.
На центральном кладбище, закатав могилу бетоном, поставили памятник. Высоченную стелу, увенчанную перекрещенными пиками, с выбитой надписью, что здесь, дескать, покоится Ученый. За заслуги.
Великому борцу с болезнью. Любимому сыну (а ведь его родители так и не узнали, из-за чего на самом деле умер их сын). Преданному гражданину. Минуло пятнадцать лет. Офицер, который давно уже не был офицером, раз в год, в какой-то праздник в середине зимы, приходил на это кладбище, сидел на лавке и смотрел, как белый снег падает на черную землю вокруг памятника. Его здесь охватывала грусть. Не та трогательная светлая лиричная грусть, а самая настоящая тоска, смоляно-черная, как выжженная земля после пожара в Вайоминге. На его темных волосах стала видна седина. Соль смешивалась с перцем, с каждым днем все больше и больше вытесняя пахучую приправу.
