Номура очнулся. Тяжело ступая, он прошел к окну, закрыл его, подобрал с пола листы шифровки и, зябко поеживаясь, возвратился к камину. Зола, поднятая ветром, улеглась, тревожно загудевшее пламя сникло. Трепетные язычки проворно лизали сухие поленья, поигрывая бликами на мраморной облицовке.
Посол смотрел на огонь потухшими глазами. Непомерные амбиции императора, раздуваемые премьером, уничтожили все его труды, направленные на сохранение мира. Того самого мира, до которого, как ему казалось, оставалось сделать всего один шаг. Чего это стоило, знали только он сам и предыдущий министр иностранных дел Ёсукэ Мацуока.
Направляя Номуру послом в Вашингтон, тот рассчитывал, что его отношения с Рузвельтом, сложившиеся еще в Первую мировую войну, когда Номура был военно-морским атташе в Вашингтоне, не только позволят разморозить японо-американские отношения, но и обеспечат бесперебойные поставки нефти и стали, в которых так нуждалась набиравшая мощные обороты оборонная промышленность Японии. Первая же встреча с госсекретарем Корделлом Хэллом породила определенные надежды, казалось, что наконец забрезжил свет в конце туннеля.
Уже к концу марта 1941 года полным ходом шли интенсивные конфиденциальные переговоры, но жаждущие крови японские генералы надавили на премьера Коноэ, и тот потребовал от него невозможного – добиться от Рузвельта признания права Японии на весь Индокитай. При всем желании ему не удалось прыгнуть выше собственной головы, попытки предпринять что-то оставались гласом вопиющего в пустыне. Тем временем начальник Генштаба Сугияма и начальник Главного морского штаба Нагано, не дождавшись результатов переговоров с Хэллом, бросили на чашу весов всю мощь японской армии
Такое вероломство взорвало Хэлла, и он пригрозил перекрыть все «американские краны», подпитывавшие японскую экономику. Этим тут же воспользовались немцы. Ойген Отт с утра и до ночи обивал пороги МИД и Генштаба. Подстегиваемый Гитлером, он торопил с началом наступления на Дальний Восток. Но Коноэ и Мацуока, раздираемые генералитетом на части (Сугияма тащил на север, Нагано – на юг), вынуждены были до поры до времени, образно выражаясь, раскачивать военно-политический маятник.
А Номура в это время лез из кожи вон, чтобы найти компромисс и восстановить былые отношения с Хэллом. Но Хэлл продолжал занимать жесткую позицию, требуя немедленного вывода японских войск с захваченных территорий. Перелом в лучшую сторону наступил в середине августа, после того как Коноэ предложил провести личную встречу с Рузвельтом в Гонолулу. Хэлл отреагировал положительно, и с сентября переговоры возобновились с прежней силой, обозначив тонкие контуры будущих мирных договоренностей.
Однако злой рок снова подстерегал японского посла. Под давлением сил, жаждущих войны, 16 октября 1941 года правительство Коноэ пало, и на смену ему пришел кабинет во главе с Хидэки Тодзио, который одновременно сохранил за собой и пост военного министра Японии. Тодзио был полон решимости начать войну против США. И уже 5 ноября на императорской конференции под его напористым давлением был принят план военных действий против американцев.
Первые удары предполагалось нанести по военно-морским базам на Тихом океане, что лишало США крупнотоннажных военных судов и открывало всю акваторию океана для Японских военно-морских сил.
Хэлл словно почувствовал грозящую опасность и стал вести себя крайне настороженно. Переговоры теперь напоминали бег на месте, из них ушел столь чувствительный дух взаимопонимания, и Номуре понадобилось недюжинное актерское мастерство, чтобы хоть как-то постараться сохранить отношения с госсекретарем. После встреч в Госдепе он возвращался в посольство как выжатый лимон и надолго забирался в горячую ванну. Вместе с водой, казалось, уходили и те горы лжи, что пришлось вываливать на Хэлла.
Пятнадцатого ноября в Вашингтон неожиданно прибыл Сабуро Курусу – личный представитель нового министра иностранных дел Сигенори Того. Известие о его появлении, предварявшееся телеграммой самого министра, в которой тот настаивал на активизации переговоров с целью нормализации дипломатических отношений, вновь возродило в Номуре слабую надежду на благополучный исход миссии. Но то, что визит Курусу в Вашингтон был тонкой дымовой завесой, знал только узкий круг из Тайного совета. На его заседании было принято окончательное решение – вступить в войну с США, Великобританией и Нидерландами.
Истинный смысл миссии Курусу, от которого за версту несло жестким милитаризмом, стал ясен Номуре уже на первых минутах личной беседы. Наивные иллюзии рассеялись: посланец Того прилетел в Вашингтон, чтобы потянуть время, и ему, Номуре, ничего другого не оставалось, как дипломатично подыгрывать своему чрезмерно военизированному соотечественнику.
