– Думаете, заглотят? Вряд ли, это вам не окопные офицеры. Один агент или несколько, но штанов в кабинетах они протерли немерено.
– Заглотят, не сомневайтесь. Есть такой вариант: через наши оперативные возможности в Токио отправить на начальника штаба армии особо важный документ, например секретное дополнение к плану «Кантокуэн».
– Это уже интересно, а дальше что? – загорелся Дулепов.
– Проведем совещание, на которое пригласим тех, кто отмечен в вашей схеме. Азалий Алексеевич, соглашайтесь, ради такой операции можно забыть все наши прошлые разногласия и обиды!
– Хорошо, господа, я согласен! – помолчав, кивнул Дулепов.
– Вот и отлично! Детали операции согласуем в рабочем порядке!
Японцы коротко попрощались и ушли.
– Азалий Алексеевич, можно? – В приоткрытую дверь просунулась унылая физиономия Ясновского.
– А, Вадим, заходи, – махнул рукой Дулепов. – Давай наливай, а то с этими хитрыми ребятами с прищуром толком и не выпьешь.
– Нет, ну за что?! «Шестерку» нашли, сволочи! Опустили меня, как последнего… – бубнил ротмистр.
– Плюнь и разотри! Одно слово – азиаты! – презрительно бросил Дулепов. – Ты пей, Вадим, пей.
– Не могу, Азалий Алексеевич, у меня явка с Тихим, – помотал головой Ясновский, отодвигая рюмку.
– Ну, это святое! – кивнул полковник. – Погоди, Вадим, – остановил он подчиненного уже в дверях. – Тут у меня одна мысль мелькнула… Федорова кто брал?
– Жандармы.
– Полицейские участвовали?
– Только на подхвате.
– А где сидят Бандура и Козлов?
– В центральной, у Тихого.
– Очень даже неплохо! – потер руки Дулепов.
Ясновский терялся в догадках, пытаясь понять, куда клонит шеф, но тот не спешил делиться своими соображениями.
Попыхивая папиросой, он продолжил задавать вопросы:
– После Федорова что-нибудь осталось?
– Почти ничего. Успел, гад, все уничтожить.
– А кто знал о его поимке?
– Сасо, Такеока, вероятно, Ниумура с Дейсаном, майоришкой этим, ну, и мы с вами.
– А может, все-таки есть зацепки? – Глаза Дулепова сузились.
– Вы полагаете, японцы что-то недоговаривают? – предположил ротмистр.
– А что они могут недоговаривать? Хотя… Черт их знает… Я вот что, Вадим, подумал. А не развернуть ли нам ситуацию с Федоровым против красного резидента?
– Каким образом? – удивился Ясновский. – С покойника ничего не возьмешь. Козлов с Бандурой скорее языки проглотят, чем своих сдадут, мы уж пробовали разговорить, но…
– А твой Тихий зачем?
– Тихий? Он-то тут с какого боку?
– Через него мы хотим запустить информацию, что Федоров не успел уничтожить все коды. Что ты на это скажешь?
– Идея, конечно, хорошая, но Тихий… Он же не имел никакого отношения к делу Федорова! И потом…
– Потом будет суп с котом! Без тебя знаю, что не имел! Он у тебя где служит? – с раздражением перебил Дулепов.
– В полиции! А что?
– А то. Он ведь там не последняя сошка. При желании мог бы узнать.
– Ясно… Но как на это посмотрят японцы?
– Не беспокойся, Вадим, я их беру на себя. Ты только втолкуй Тихому, пусть язык попридержит. Знаю, любит, мерзавец, пыль в глаза пустить.
– Не волнуйтесь, подрежем! – заверил Ясновский.
– Тогда давай действуй! – распорядился Дулепов.
Ротмистр переоделся и отправился в город. Явка с Тихим была назначена в фотостудии Замойского. Место бойкое, да и сам хозяин подозрений не вызывал. Марк Соломонович Замойский появился в Харбине в середине двадцатых годов после какой-то темной истории, случившийся в Гирине. Вытащил его из полиции Дулепов, который знал Замойского еще по Москве.
В далеком 1906 году молоденький фотограф Марик Замойский по глупости путался с большевиками, но вскоре попался на хранении марксистской литературы. На допросе он лил перед жандармами крокодиловы слезы, клялся в любви к Государю Императору и, разумеется, сдал всех своих подельников. Таких, как он, после Первой русской революции были сотни, но Дулепов, уже тогда разглядев в нем большую сволочь, взял его на работу тайным осведомителем.
Послетрех месяцев отсидки Замойский, которому слепили образ «сочувствующего», вышел на волю и стал работать на два фронта. На выделенные ему деньги он открыл в Замоскворечье небольшую фотостудию. Дела быстро шли в гору. К месту сказать, фотографом он был от бога. За два с небольшим года тщедушный Марик превратился в респектабельного Марка Соломоновича, а его студия стала бойким местом. Большевики назначали в ней явки и хранили нелегальную литературу, в подвале студии даже стоял небольшой гектограф для изготовления листовок. Не внакладе оказалась и охранка – осведомитель Портретист отрабатывал свои деньги на совесть. Ктому же он снабжал хозяев первоклассными фотографиями, на большевиков была заведена целая картотека.
