«Все эти годы я был в курсе его дел. Я знал о нем все. Знал, что его уважают большие люди, что занимает он все более высокие должности, что он не любит ездить в машине, часто ходит на работу пешком — и все в одних и тех же костюмах: зимой — в черном двубортном, а летом — в светло-сером, старательно заштопанном Жамал… Я мог бы уничтожить его в любой момент, толкнуть под мчащуюся машину. Но этого ему было бы мало… И Жамал оплакивала бы его… Нет, я решил рассчитаться с ним по-иному. Ведь этот слепой разрушил все, что я строил. Все ему удалось! Отнял у меня жену, дочь, опозорил перед людьми…»
— А что он говорил о Жамал?
«Саяк тянул ее в свое царство бескорыстия и добра, но, как только чуть отпускал, она становилась той Жамал, которую сотворил я…
— Нищий, — сказал я ему, — чего же ты достиг? В чем твоя сила? Любой чабан одевает свою жену лучше, чем ты Жамал. Взгляни — ах, да нечем тебе глядеть, — она в дешевых туфлях, из ее синтетической шубы сыплются искры.
— Я живу на зарплату, Жокен, и, бывает, помогаю людям, попавшим в затруднительное положение».
— А вот, Аджалия Петровна, последнее слово…
— Чье? Жокен же на суде от последнего слова отказался.
— Нет, это «последнее слово Саяка» — так называю эту запись в своем блокноте.
Помню, после оглашения приговора молча шли мы — Алима, Саяк и я — весенним утром по бульвару. Вдруг Алиму прорвало:
— И этот зверь посмел назвать меня своей дочерью! Не знаю и знать не хочу его. Будь проклят он!
Саяк прижал Алиму к груди, погладил по голове.
— В котором часу улетаешь завтра на конкурс скрипачей? — спросил он.
— В три часа дня.
— У меня к тебе одна просьба…
— Хоть тысячу просьб, отец!
— Завтра утром, — сказал Саяк твердо, — ты отвезешь ему в тюрьму передачу.
