Бенджамин Франклин. Биография полностью

На страницах маленькой записной книжки Франклин создал таблицу с семью красными столбцами для дней недели и тринадцатью горизонтальными линиями, в которых отметил добродетели. Несоблюдения отмечались черными точками. В первую неделю он сосредоточился на воздержании, стараясь заботиться только об этом и не беспокоиться об остальных. После укрепления этой добродетели мог обратить внимание на следующую, надеясь, что предыдущий пункт станет соблюдаться по инерции. В течение года он четырежды должен был пройтись по тринадцатинедельному циклу.

«Я был удивлен, обнаружив, насколько во мне больше недостатков, чем я ожидал», — иронично заметил Франклин. Его записная книжка испещрена дырами из-за отметок, которые он стирал, чтобы снова использовать страницы. Поэтому впоследствии стал вести таблицы на дощечках из слоновой кости — так отметки стирались намного проще.

Самое большое затруднение возникло с добродетелью порядка. Франклин, зная о своей неряшливости, в конце концов решил, что так занят и обладает настолько хорошей памятью, что ему не нужно стремиться к порядку. Он сравнивал себя с торопыгой, который приходит заточить топор, но спустя какое-то время теряет терпение и объявляет: «Я полагаю, затупившийся топор мне нравится больше». Вдобавок, как вспоминал он, веселясь, обнаружилось еще одно удобное и разумное объяснение: «Нечто похожее на голос разума временами подсказывало мне, что такая крайняя щепетильность, которой я добивался от себя, могла показаться щеголяньем положительными качествами. Если бы об этом стало известно, я предстал бы в нелепом свете; ведь самый идеальный характер мог восприниматься предвзято в случае зависти или ненависти».

Со смирением также возникли сложности. «Не могу похвастаться большим успехом в подлинном достижении этой добродетели, но я доволен своими успехами в подражании ей», — писал он, вторя тому, что сказал о демонстрации трудолюбия, когда перевозил в телеге бумаги по улицам Филадельфии. «Возможно, из всех наших природных страстей сложнее всего подчинить гордыню; скрывайте ее, боритесь с ней, свалите ее с ног, душите ее, умерщвляйте, как угодно вашей душе, — она все равно останется жива и будет то и дело выглядывать наружу и демонстрировать себя». Сражение с гордыней увлекало и забавляло его всю оставшуюся жизнь. «Вы, вероятно, часто увидите следы гордыни в этой истории. Поскольку даже если бы я мог представить себе, будто полностью преодолел ее, скорее всего возгордился бы своей скромностью».

И действительно, он всегда будет с некоторой гордостью говорить о своем проекте морального усовершенствования. Пятьдесят лет спустя, флиртуя с дамами во Франции, он вытащит на свет доски из слоновой кости и станет красоваться своими добродетелями, да так, что одного из его французских друзей осчастливит одно лишь прикосновение к «этому драгоценному буклету»[109].

План по достижению добродетелей в сочетании с религиозными взглядами, которые Франклин сформулировал в то же время, заложили фундамент его пожизненных убеждений. Они основывались на практическом гуманизме и вере в благоволящего, но далекого Бога, лучшее служение которому заключалось в доброжелательности к ближним. Идеи Франклина так никогда и не созрели до того, чтобы стать глубокой этической или религиозной системой. Он сконцентрировался скорее на понимании добродетели, а не на милости Господней, а его убеждения основывались больше на идее полезности, чем на религиозности.

В его взглядах оставались некоторые пережитки пуританского воспитания (склонность к экономии, отсутствие притворства, вера в то, что Бог ценит трудолюбивых). Но он отделил эти идеи от пуританских верований, связанных со спасением избранных, а также от других убеждений, которые не считал полезными для улучшения поведения человека в миру. Его жизнь, как отметил ученый из Йельского университета А. Уитни Гризвольд, показывает, «чего можно достичь, отделив пуританские традиции от пуританских верований».

Он также был намного менее ограниченным во взглядах, чем Коттон Мэзер или другие пуритане. И в самом деле, Франклин подшучивал над профессиями, связанными с верой, но приносившими мало пользы в светской жизни. Как пишет А. Оуэн Элдриж, «пуритане были известны постоянным самокопанием, волнениями о грехах, подлинных или мнимых, и мучениями относительно неопределенности спасения. У Франклина вы не найдете подобного анализа. Можно тщательно изучить его работу от первой до последней страницы — и вы не обнаружите ни единого признака религиозной тревоги»[110].

Аналогично он не видел смысла в сентиментальной природе романтической эпохи с ее акцентом на эмоциональность и вдохновение. Романтизм начал свое шествие вначале по Европе, а затем по Америке во второй половине жизни Франклина. В результате его будут критиковать такие представители романтизма, как Китс, Карлейль, Эмерсон, Торо, По и Мелвилл[111].