По правде сказать, ты была уверена, что ему не отличить золота от меди, алмаз от стекляшки, — но какое это имело значение? Твой сын украл золотое кольцо.
Тебе дали пощечину, оскорбили, но а что, если это правда?
— Я не брал. Нет. Не брал я. Нет.
При матери этой девочки он не произнес больше ни слова. Девочка стояла у порога бледная, такая бледная, что казалось, сейчас она упадет в обморок; она тоже не говорила ни слова, ничего не объясняла, немо глотая слюну; губы и бровки у нее судорожно подергивались; славненькая девочка, у моего сына хороший вкус, — некстати подумала ты, такие мысли всегда приходят некстати, когда обстоятельства требуют особого нервного напряжения. «Ваш сын украл», — сказали тебе. Оказывается, женщина не видела мальчика раньше: сейчас он произвел на нее впечатление честного и хорошего, и теперь она уже не очень была уверена, что он украл, но кольцо-то пропало…
Сын потом рассказал: девочка взяла кольцо из дому, они играли в парке, как всегда, — мяч, скакалка, — она попросила: на, подержи, спрячь! Он был на велосипеде, взял кольцо, даже не сознавая, что берет в руки золото, положил в карман, а потом не нашел там ничего. Это было почти невероятно, ты не представляла, что можно потерять кольцо, ведь даже и дырки в кармане не было.
— Что ты с ним сделал, что ты с ним сделал?
— Я ничего не делал, я не крал, я говорю правду.
Через несколько дней прибежал маленький мальчуган с сопливым носом — посыльный, звонил у двери как на пожар, — принес записку от девочки, по наивности отдал тебе, ты передала адресату, а тот спокойно разорвал бумажку и выкинул в печь. Это спокойствие, должно быть, дорого ему обошлось, но он не прочитал написанного.
По правде говоря, ты и до сих пор не знаешь, так ли все было, как тебе рассказал сын, — но ты поверила. Поверила главному — не крал и понятия не имел, что это золото. Мать девочки тоже, очевидно, что-то установила для себя, потому что больше не появлялась. И сын больше не бродил по улице под дождем с той девочкой, ты только заметила, что порой он кинет взгляд на противоположную сторону улицы и тотчас же отворачивается.
Не прошло и месяца, как ты совершенно случайно нашла у него игральную карту — обнаженная пиковая дама из какой-то порнографической колоды. — велела ему разорвать карту, сейчас же, у тебя на глазах, и он разорвал ее так же спокойно, без сожаления, как записку от е г о девочки. Тебя ужаснуло это спокойствие, надо было что-то делать, надо было спасать себя и сына от чего-то, чему ты не знала названия и что ощущала только инстинктивно, как птица чует приближение грозы или землетрясения, тебе уже было не до анализа ваших отношений, ты чувствовала — надо спасаться, и тот же инстинкт подсказывал тебе выход из положения, — быть может, не единственный, не самый лучший, но все же выход: ты купила билеты на поезд, и вы поехали вдвоем, с маленьким чемоданчиком, чтобы даже вещи не мешали…
— Подождите, не вписывайте ничего в протокол, — обращаешься ты к женщинам, которые решают судьбу Юрка. — Подумайте обо всем еще раз, только так, словно это ваш сын. Даже если вы исчерпали за свою жизнь весь запас доброты, осталось же у вас что-нибудь для собственного сына?
Дело в том, однако, что ты не сказала ничего, ты не произнесла этих слов и потому сейчас мучаешься и не сразу решаешься зайти в большую комнату — анализируешь каждый свой шаг, ищешь объяснения своему поступку: ну почему, собственно говоря, ты не оказала доверия этому мальчику, Юрку Березюку? Куда подевались твоя доброта и мудрость, чисто материнская мудрость, почему ты не воспользовалась ими в надлежащий момент?
Пойдешь к Юрку? Встретишься с ним? Сделай это, конечно, да смотри не опоздай, смотри, чтобы не было слишком поздно.
Сколько раз ты уже стояла чуть ли не на краю пропасти в отношениях с сыном, сколько раз боялась, чтобы не было поздно, как тебе хотелось вернуть обратно слово, поступок, как ждала, чтоб он сказал тебе — садись на лошадку, мама! Вон лошадка — и показал бы на стул. Но ты в первый же раз посмеялась над этой его фантазией, и с той поры он больше не звал тебя, играл один, создавая самостоятельно недоступный тебе мир удивительных вещей и образов.
В первый день занятий, когда ты пришла к своим четвероклассникам, их собралось только пятеро. Ты узнавала, как их зовут, расспрашивала о том о сем, чтобы хоть немного представить себе, с кем придется иметь дело на протяжении года, потому что эти пятеро пообещали приходить в группу обязательно, у них были на то свои собственные причины, в которые тебя пока что не посвящали, а лишь так же внимательно, как ты к ним, приглядывались к тебе и внимательно изучали. Для них важно было все — твой голос, первая фраза, даже платье и походка, они с откровенным любопытством смотрели на большое янтарное кольцо на твоем пальце, перекидывались коротенькими репликами, при этом у них, разумеется, был свой код, которого ты не знала и потому ничего пока не понимала, надеясь, однако, что со временем усвоишь это все.
