— А у вас парик или свои волосы? — это был единственный вопрос, заданный одной из девочек, и никто при этом не засмеялся, все ждали ответа.
Выяснив, что волосы «свои», она показала товарищам язык, и ты поняла, что они, должно быть, побились об заклад по этому поводу. Больше в этот день никаких вопросом не задавали, и тебе стало немного неловко: это ты виновата? Или дети такие… такие тугодумы?
На следующий день страху у тебя прибавилось: их пришло только трое; и на твой осторожный, старательно и не прямолинейно поставленный вопрос, почему в группе так мало детей — ведь их же должно ходить двадцать, — тебе ответили четко и выразительно: неинтересно. Ты попробовала объяснить им, что сюда приходят не для забавы, что тут интересного искать не приходится, потому что работа — это работа, и она интересна уже сама по себе… Дети совсем опечалились, видно было, что им хочется зевнуть, потянуться, ты вышла с ними на школьный двор, они немного побегали, поиграли в жмурки, потом пообедали в школьной столовой, оставив на тарелках почти всю вермишель, как ты ни умоляла доесть, и вернулись в класс, чтобы сделать уроки. Они смотрели на тебя, выразительно намекая, что ждут не объяснений и толчения воды в ступе насчет какого-нибудь там существительного, а хотят, чтобы ты что-нибудь написала на доске.
— Так… значит, написать на доске? Что — задачу по арифметике или еще что-нибудь, ребятки?
— А нам Тетяна Петровна писала, — сказали они откровенно и разочарованно, когда ты попросила их взяться за самостоятельную работу.
Заглянула в класс завуч, удивленно вскинула выщипанные бровки:
— И это вся группа? Маловато! Маловато, уважаемая коллега.
Замечание при детях показалось тебе несколько нетактичным, но пришлось промолчать, отвечать было бы и вовсе бестактно.
— Если вы не будете писать на доске, к вам вообще никто не придет, — совершенно серьезно заявила девочка, которая спрашивала о парике.
— Так вас что — в разведку послали, узнать, как будет?
Ты засмеялась, и твой смех оказался кстати, они тоже стали смеяться вместе с тобой, и ты, даже ничего больше не спрашивая, узнала немного погодя, что этим троим вообще некуда деваться. У девочки мама умерла, когда малютке было всего три года, она своей мамы не помнит, и по временам ей кажется, что ее никто не рожал, а она сама явилась из ореха или из горошины.
Девочку звали странным именем — Сусанна. Ярко-рыжая, с большим ртом и роскошным прозрачным румянцем на нежных щечках, она вся была какая-то хрупкая, словно фарфоровая, а зеленоватые глазенки то и дело вдруг затуманивались тягостной недетской тоской, от которой и тебе становилось грустно.
Одного из мальчиков прозвали Робин Гудом, потому что он некоторое время ходил в школу с луком, но в остальном он ничем не походил на Робин Гуда — низенький, толстощекий, щербатый и смешной в своей инфантильности, от которой вроде бы и не думал избавляться. Он очень любил суп и все блюда, которые подавали в школьной столовой, а дома ему не с кем было учить уроки, и хотя учился он неплохо, ему все же хотелось остаться в группе, а не уходить домой.
Третий был озорник, он и не скрывал своих воинственных намерений, школьная форма, мятая и потрепанная, казалось, мешала ему, он то снимал, то снова надевал свою курточку, вынимал из карманов какие-то шарики, магнит, обрезки проводов и недвусмысленно давал понять, что за уроки не собирается приниматься. Домой он не уходил, потому что там его всякий раз ожидала жестокая нахлобучка, — мать, даже не расспросив ни о чем, брала ремень и лупила сына. Звали его Иваном Ткачом, а прозвали почему-то Котиком. Может, для того, чтобы подчеркнуть его ершистый характер, а может быть, существовала на то иная причина, но реагировал он на прозвище спокойно, не обижался.
— Что ж, — сказала ты, — трое — это трое. Сегодня будем работать втроем.
Ты объясняла себе — надо как-то сделать, чтобы эти трое сказали в классе: нам интересно! Пусть это дешевый способ привлечь сюда остальных, но никаким иным ты пока не намеревалась воспользоваться, и это было хорошо, ты решила правильно, они сами сразу ж пояснили тебе это.
Сусанна спросила:
— А вы не пойдете жаловаться родителям, что никто не ходит? И к Жабе не пойдете?
— Я не знаю, кто такая Жаба, — сказала ты, — как же я могу к ней пойти?
Смутившись, девочка все же объяснила: Жаба — это училка, их классная руководительница Мария Климовна. Прозвище показалось тебе таким удачным, что захотелось рассмеяться, и ты еле удержалась от смеха и вместо этого прочитала им скучную лекцию о том, что… одним словом, все, что следовало сказать по этому поводу, ты им сказала. И пообещала: Жаба не узнает, как ее называют, если ты больше не услышишь от них ее прозвища. И жаловаться ты ни на кого не пойдешь…
