Ох, — стонет моя совесть, — да не столько раз, а в основе, по внутренней потребности, а не при случае. Но как же научить быть добрым по внутренней потребности, а не при случае? С таким свойством надо родиться, как с цветом глаз, этому не научишь, но что ты не даешь мне слова сказать, милая моя совесть, ей-богу, в тебе есть что-то от мещаночки, которая не умеет слушать собеседника и непрестанно прерывает его на полуслове, как говорит один мой знакомый. Говори, говори, — соглашается совесть, — хотя я и так знаю, что ты можешь сказать.
Озорной мальчуган, которого почему-то прозвали Бобом, любил стоять на улице и заглядывать в окна.
— Чего ты заглядываешь в чужие окна? — недовольно спрашивали взрослые.
— Это очень нехорошая привычка — подглядывать за людьми, когда они не знают об этом, — объясняли взрослые, забывая, что подглядывать только и можно, пока люди об этом не знают, а как узнают, будет нельзя.
— А я не подглядываю, — говорил мальчик, — я смотрю. И не в окна, а сквозь стены. Я вижу сквозь стены, — говорил он, смеясь.
— Наглец, — сердились взрослые.
— Находчивый, — смеялись другие.
Сердились, смеялись раз, другой, третий, а в четвертый уже и не сердились и не смеялись: противно стало. Стоит смотрит. Ничего он сквозь стены не видит, глупости все это несусветные. Кто же когда видел сквозь стены, но, по правде говоря, неприятно, когда вот так стоит мальчишка и смотрит, смотрит… Чего он так вглядывается? Может, оно и того… может… Э, глупости, конечно, это.
Его прогоняли, ругали, жаловались родителям, родители лупили Боба, а он плакал и приговаривал:
— Ну, хорошо, ну я закрою глаза, чтоб ничего не видеть, ослепну, раз вы хотите, ну чего вам от меня надо?
— Не подглядывай, — строго велели родители.
— Да я же вам объясняю, я не подглядываю, а смотрю! — убеждал их Боб, но ему не верили.
Чужие тетеньки и дяденьки подходили, допытывались:
— Что же ты там видишь, мальчик, расскажи и нам!
— Э-э, нет, вот этого я уж не сделаю!
— А что ты у меня видел, ты же смотришь туда, где я живу, — хитрила какая-то женщина.
— Э-э, нет…
— Мальчик, вот тебе конфетка, скажи, что там у моего соседа?..
— Э-э, нет, я конфет не люблю!
— А что же ты любишь?
— Видеть.
Шутки шутками, а разве это не наука взрослым — баечка о мальчугане, который будто бы видел сквозь стены? Главное — он не смотреть, он видеть любил.
Важен не только процесс, но и результат. Надо увидеть — учит меня добрая и разумная совесть.
Я смотрю на своего сына и его товарищей. Смотрю, а вижу ли? Понимаю? Знаю ли?
Они загадывают мне загадки, смеются — не отвечают. А у меня разгадки нет.
Выбор товарищей — разве не пытаемся мы указывать нашим детям: дружи лучше с тем, а не с этим, то славный мальчик (девочка), он (она) хорошо учится, симпатичный (ная), родители… А Сергию все это без толку. Он приводит домой растрепанного огольца с немытыми руками, взгляд — исподлобья, сколько дважды два — не знает, спрашиваю у сына: кто у этого мальчика папа и мама? «А я почем знаю, — слышу в ответ, — на что мне это знать, это мой друг, мой приятель». И сын решает задачи, которые этот друг, шмыгая сопливым носиком, неспособен даже переписать без ошибок; я ежедневно кормлю гостя обедом, напоминая, что надо бы руки помыть, а он идет в ванную, намочит ладошки и оставляет на полотенце два черных пятна. Он ничего не читает, смотрит телевизор, но ничего в увиденном не смыслит, пересказать не умеет, читает задачу и вместо «два метра сурового полотна» говорит «два Суворова из полотна». Комедия, но какой прок от такой дружбы моему сыну?
Не конкретизируя, не называя имени его приятеля, начинаю издалека, и, как мне представляется, достаточно разумно и тактично, втолковывать сыну, что дружба должна быть результативна, что в ней должна быть некая обоюдная польза, ведь если один только дает, а другой только получает, то…
— А он знаешь как в футбол играет, — все поняв, пылко информирует меня сын, — он знаешь как по деревьям лазит, у него знаешь какой пес!
Контраргументы. Разбита вся моя теория — «у него знаешь какая собака, и он разрешает мне выходить с ней гулять, знаешь, какая собака…». И я вдруг осознаю, что речь, конечно, не в этой внешней стороне дела. Собака, футбол — это для меня, это материализованный смысл их отношений, который нужен лишь мне, ведь это я так понимаю дружбу — материально, грубо: надо ч т о - т о давать, а разве собака — не то важнейшее и наилучшее, что можно дать? Все это — для меня, чтобы убедить меня, а на самом деле должно быть совсем иное, нечто важное, чего я не вижу за грязными ладошками, сопливым носиком и «двумя Суворовыми». Вроде и хорошо смотрю, а вижу плохо. Не умею видеть. Сквозь стены — не умею. Неужели не дано? Обижаюсь, не знаю — на кого: ну почему не дано? Приходится отступить, и я сдаюсь, продолжаю утирать нос сопливому мальчишке, мыть за ним посуду и стирать полотенца… Подсовываю ему книжки — сперва сказки, потом фантастику, — но, кажется, он возвращает их непрочитанными, шмыгает носом в ответ на вопрос, понравилось ли, а когда спрашиваю — о чем же там? — пожимает плечами.
