Настроение у него, правда, было прескверное, но ведь скверное настроение еще не причина портить его другим. Откуда Ире и Юле знать, какая беда стряслась с Юрком, как его три дня назад горько обидели. Обида не проходила, хотя дождь прошел, и на распогодившемся небе светило чуть ли не весеннее солнце, и у кого-то дома не то транзистор, не то магнитофон распевал веселую песню, а на тротуаре были расчерчены классы, и при хорошем настроении можно было попрыгать из квадрата в квадрат, даром что и роста высокого, и возраста уже солидного — все-таки семиклассник.
Но для Юрка словно оборвалась недавняя беззаботная пора, хотя на самом деле все началось по его вине, с того дурацкого вечера, когда Лесь Витрук подговорил его снять фары с чужой машины, и Юрка поймали за этим делом, а Лесь незаметно скрылся, точно его смыло дождем. Конечно, началось все тогда, и виноват во всем только сам Юрко, во всяком случае сваливать вину не подобало ни на кого, даже на Леся, — ведь от Юрка зависело, слушаться ему или не слушаться Леся, но так трудно самому нести всю тяжесть вины, так хочется переложить хоть часть на кого-нибудь другого! Лесь, фары, владелец машины, те, что задержали Юрка, мама — все, казалось ему, были повинны в его беде, и всем хотелось отомстить за свое унижение, за чувство зависимости; казалось, будто теперь каждый зорко и всегда следит за ним — и никто уже не ждет от него ничего хорошего, а только и думают все, что вот он сейчас сделает что-нибудь такое, о чем можно будет сказать: а, видите, мы так и знали, скверный мальчишка, хулиган, пакостник, сорванец… Все эти слова он слышал последнее время слишком часто, и прежде всего — от матери и отца, которые говорили, что он опозорил их своим поведением и уже никогда не сможет смыть со своей чести пятно, позор пристанет к нему навеки, люди не будут доверять ему, словно весь мир узнал о его проступке. Узнать, правда, было нетрудно: Лесь Витрук кому мог рассказывал, как Юрко хотел снять фары, как ему это не удалось и как его потом взяли на учет. О своей роли в этом деле Лесь помалкивал, выглядело так, будто он и сам от кого-то случайно узнал об истории с фарами. Юрко не прибавлял к его рассказу ни словечка, и — удивительное дело — он не мог бы сказать, что рассказ Леся как-то вредил ему, Юрку. Наоборот. В глазах одноклассников, вопреки логике, он как будто стал сильнее, лучше, умнее, чуть ли не героем из какого-то фильма, и хотя у фильма не было счастливого конца, казалось, что ребята ждут продолжения и во второй или в третьей серии Юрку предстоит совершить подвиги, которые непременно приведут его к победе, добавят к его ореолу еще более яркое сияние.
Юрко был словно между двух огней, между двумя противоположными возможностями: для ребят в классе он стал непоколебимым авторитетом, будущим героем, а для взрослых — почти преступником, во всяком случае — потенциальным преступником. А Юрку не хотелось ни того, ни другого, не хотелось выбирать между этими возможностями, ему, в сущности, хотелось лишь одного: чтобы никогда не было того вечера, когда он послушался Леся. Ибо для себя Юрко знал, что он и не герой, и не сорванец, и только оставили бы его в покое, дали бы учить уроки, разговаривать с мамой об аистах, а с папой — о летней поездке в Карпаты, заниматься и ходить в воскресенье в кино. А его дергают во все стороны — учителя читают мораль, папа требует рассказать, что сын хотел делать с фарами, а ребята ждут новых подвигов. Юрку недоставало отваги отречься от титула героя, он мог бы объяснить, что совершил свой «подвиг» не по собственному желанию, что его подговорил Лесь, и вообще в этом нет ничего героического, просто бессмысленный поступок, и раньше ему никогда не приходило в голову присваивать чужое, но надо же было доказать Лесю, что он, Юрко, не трус. Запутавшись в этой ситуации, невероятной для тихого, без особых фантазий, мальчишки, Юрко стал раздражительным, он злился на весь белый свет. Единственным утешением для него было то, что время, несмотря ни на какие трудности, проходит, и скоро начнутся каникулы, и можно будет поехать куда-нибудь, где никто не знает про злосчастные фары. Была еще тайная, почти подсознательная надежда, что его наконец снимут с учета и тогда сразу забудется все это глупое дело и жизнь вернется в привычную колею.
Снимали с учета, только если поведение было отличное, без малейшего упрека, если становилось очевидно, что человек осознал свою вину и окончательно исправился. Поведение Юрка нельзя было назвать отличным, раскаяния он тоже вроде бы не выказывал, доверять ему не могли и с учета не сняли. Тавро въелось так глубоко, что избавиться от него теперь не было никакой возможности. Юрко принял новый удар как указание на дальнейшее. Что ж, сорванец так сорванец. Не верят, ну и пусть не верят. По крайней мере, все стало ясно, выбирать больше не надо было, выбрали за него, и это было намного проще, чем думать, мучиться и колебаться.
