Бишонков. Расчету, Исаак Маркович, никак не видать… У нас с Евстигнеичем такая думка, что надо на другой товар перекидаться. Продукт – он вещество громоздкое: мука – она громоздкая, крупа – громоздкая, ножка телячья – тоже громоздкая. Надо, Исаак Маркович, на другое перекидаться – на сахарин или, там, на камешки… Бриллиант – это прелестное вещество: за щеку положил – и нету.
Дымшиц. Филиппа нет… Я об Филиппе думаю.
Евстигнеич. Пожалуй, покалечили.
Бишонков. И то сказать, – инвалид по восемнадцатому году фирма была, а в настоящий момент…
Евстигнеич. Куда тебе, – образовались! Раньше у народа перед инвалидами совести не хватало, а теперь – ноль внимания. «Ты зачем инвалид?» – спрашивают. «У меня, говорю, бризантный снаряд обе ноги отобрал». – «А в этом, говорят, ничего такого особенного нет, у тебя, говорят, без страдания оторвало, сразу… Ты, говорят, страдания не принимал». – «Как это, говорю, страдания не принимал?» – «А так, говорят, известная вещь: тебе ноги под хлороформом подравняли, ты ничего и не слыхал. У тебя только с пальцами недоразумение, пальцы у тебя вроде стремят, чешутся, хотя они и отобраны, и больше ничего такого с тобой нет». – «Как ты, говорю, можешь это знать?» – «А так, говорит, – народ, слава те филькиной сучке, образовался». – «Видно, образовался, если инвалида с поезда скидает… Зачем ты, говорю, меня на путь скидаешь? Я калека…» – «А потому и скидаем, что нам в Расее, говорит, на калек глядеть обрыдло». И скидает, как поленницу… Я, Исаак Маркович, очень на наш народ обижаюсь.
Входит Висковский – в бриджах, в пиджаке. Рубаха расстегнута.
Дымшиц. Это вы?
Висковский. Это я.
Дымшиц. А где здравствуйте?
Висковский. Людмила Муковнина приходила к вам, Дымшиц?
Дымшиц. Здравствуйте собака съела?.. А если приходила, так что?
Висковский. Кольцо Муковниных у вас, я знаю, Мария Николаевна передать его вам не могла…
Дымшиц. Передали мне люди, не обезьяны.
Висковский. Как попало к вам это кольцо, Дымшиц?
Дымшиц. Люди дали, чтоб продать.
Висковский. Продайте мне.
Дымшиц. Почему вам?
Висковский. Пытались вы когда-нибудь быть джентльменом, Дымшиц?
Дымшиц. Я всегда джентльмен.
Висковский. Джентльмены не задают вопросов.
Дымшиц. Люди хотят валюту за кольцо.
Висковский. Вы должны мне пятьдесят фунтов.
Дымшиц. За какие такие дела?
Висковский. За дело с нитками.
Дымшиц. Которые вы просыпали…
Висковский. В конной гвардии нас не учили торговать нитками.
Дымшиц. Вы просыпали потому, что вы горячий.
Висковский. Дайте срок, маэстро, я научусь.
Дымшиц. Что за учение, когда вы не слушаетесь? Вам говорят одно, вы делаете другое… На войне вы там ротмистр или граф, – я не знаю, кто вы там, – может быть, на войне нужно, чтобы вы были горячий, но в деле купец должен видеть, куда он садится.
Висковский. Слушаю-с.
Дымшиц. Я серчаю на вас, Висковский, я еще за другое на вас серчаю. Что это был за номер с княжной?
Висковский. Задумано, как побогаче.
Дымшиц. Вы знали, что она девушка?
Висковский. Самый цимис…
Дымшиц. Так вот, этого цимиса мне не надо. Я маленький человек, господин ротмистр, и не хочу, чтобы эта княжна приходила ко мне, как божья матерь с картины, и смотрела на меня глазами, как серебряные ложки… О чем шел разговор? – спрашиваю я вас. Пусть это будет женщина под тридцать, мы говорили, под тридцать пять, домашняя женщина, которая знает, почем пуд лиха, которая взяла бы мою крупу и печеный хлеб и четыреста граммов какао для детей – и не сказала бы мне потом: «Паршивый мешочник, ты меня запачкал, ты мною воспользовался».
Висковский. Про запас остается младшая Муковнина.
Дымшиц. Она врунья. Я не люблю женщину, когда она врунья… Почему вы меня со старшей не познакомили?
Висковский. Мария Николаевна уехала в армию.
Дымшиц. Вот это был человек – Мария Николаевна, вот тут было на что посмотреть, с кем поговорить… Вы дождались того, что она уехала.
Висковский. Со старшей это сложно, Дымшиц. Это очень сложно.
Евстигнеич. «Тебя, говорит, без страху убило, ты, говорит, отмучился», – вон ведь как он меня обеспечил…
Отдаленный выстрел, потом ближе; выстрелы учащаются. Дымшиц гасит свет, запирает двери на ключ. Свет из окна, зеленые стекла, мороз.
Бишонков. Окаянство!
Евстигнеич. Все матросня орудует…
Бишонков. Никак жизни нет, Исаак Маркович!
Стук в дверь. Молчание. Висковский вынимает револьвер из кармана, открывает предохранитель. Снова стук.
Кто там?
Филипп
Евстигнеич. Голос дай… Кто это я?
Филипп. Откройте.
Дымшиц. Это Филипп.
