Чтобы сохранить равновесие, Деточкин оперся на Доску почета активистов, которую украшал и его снимок. Подберезовиков молча смотрел на Деточкина. Он продолжал мучительно вспоминать: где он видел этого человека? С ним происходило то же, что часто бывает с каждым. Навязчивое желание восстановить в памяти дурацкий мотив, название скверной книги или фамилию гражданина, с которым тебя ничто не связывает, нередко портит в общем счастливую жизнь. Пока не вспомнишь то, что тебе нужно, не можешь делать то, что тебе необходимо. Подберезовиков напрягся. Его усилие не пропало даром.
– Я знаю, кто вы! – издал торжествующий клич Максим.
Лицо Деточкина стало серым, как фотография на Доске Почета.
– Все-таки я вас узнал! – не унимался Подберезовиков. – У меня отличная зрительная память. Профессия! – скромно добавил он.
Обмякший Деточкин неудержимо сползал вниз. Подберезовиков подхватил его:
– Вам плохо?
– Нет, я знал, на что иду!
– Новая роль?
– Теперь отыгрался!
– Не скромничайте, я видел вас в "Женитьбе". Вы колоссально играли Подколесина.
– Где вы видели? – переспросил Деточкин. Смысл слов Подберезовикова доходил до него с трудом.
– В клубе шоферов – на смотре.
Деточкин захохотал. Глядя на него, засмеялся и Подберезовиков. Они дружно ржали, испытывая взаимную симпатию.
– Так вы на репетицию… – заливался Деточкин.
– Ага! – покатывался Подберезовиков.
– Значит, будем играть вместе, – корчился Деточкин.
– Вместе… – умирал от смеха Подберезовиков.
Веяния времени коснулись и коллективов самодеятельности. Их стали укрупнять. Создавались народные театры, которые со временем должны были вытеснить театры профессиональные, в районном управлении культуры мыслилось, что артист, не получающий зарплаты, будет играть с большим вдохновением. Кроме того, актеры должны где-то работать. Неправильно, если они весь день болтаются в театре, как это было с Ермоловой и Станиславским.
Самодеятельный коллектив юристов, где выступал Подберезовиков, слили с самодеятельностью таксомоторного парка, где подвизался Деточкин. Все вместе стало называться – Народный Большой театр. И сегодня юристы впервые встречались с таксистами.
Главный режиссер собрал энтузиастов сцены в пустом зрительном зале.
– Товарищи! – заявил режиссер. – Звание народного театра ко многому обязывает. Кого вы только ни играли в своих коллективах, лучше не перечислять! Не пришла ли пора, друзья мои, замахнуться нам на Шекспира?
– И замахнемся! – поддержал Деточкин.
Объединение юриспруденции и авто слесарного дела в одно творческое хозяйство прошло безболезненно. Когда народные артисты дружной гурьбой высыпали из дворца, совершенно нельзя было разобраться, кто из них юрист, а кто таксист.
– Я люблю сцену! – возбужденно рассказывал Деточкин своему новому приятелю Максиму Подберезовикову. – Выходишь под луч софита в другом костюме, в гриме и парике – никто тебя не узнает!
Максим охотно с ним согласился.
– Я рад с вами познакомиться! – искренне сказал Юрий Иванович.
– Мы еще встретимся! – пообещал Подберезовиков.
Они разошлись, помахав друг другу рукой.
Пятнадцать минут спустя Деточкин, достав из кармана ключ, успешно отпирал дверь чужой квартиры. Он вошел в прихожую, беззвучно закрыл дверь и замер. Он не услышал ничего, кроме аритмии собственного сердца, потом он поглядел на вешалку. На ней одиноко висело женское пальто. Деточкин не взял его. Даже наоборот. Он снял свой плащ и повесил рядом, затем скинул ботинки и сунул ноги в шлепанцы. Вдоль стены Деточкин подкрался к комнате и… боязливо постучал. Никто не отозвался. Он отважился поступать вторично. И опять никакого ответа. Тогда Деточкин расхрабрился. Он слегка приотворил дверь и, извиваясь, протиснул в щель свое худосочное тело.
В комнате пахло чем-то яблочным, сдобным, и семейным. Втянув носом воздух, Деточкин решил остаться здесь навсегда…
Люба, упакованная в уютный домашний халат, сидела за столом и с аппетитом уплетала пирог собственного производства. Деточкину нравилось смотреть, как вкусно ест Люба.
У каждого бывает внутренний враг. Своим врагом Люба считала надвигающуюся полноту, хотя Деточкин категорически не разделял этой точки зрения. Люба истязала себя спортом и крутила до одури металлический обруч "хула-хуп". Ровно в одиннадцать часов утра Люба останавливала свой троллейбус и к ужасу пассажиров быстренько делала производственную гимнастику. Ценная инициатива передового водителя была поддержана управлением и внедрялась в жизнь по всем маршрутам.
Но ничего не помогало Любе. Она ограничивала себя во всем, кроме еды.
– Явился? – сказала Люба, налегая на пирог. – Где пропадал?
– Добрый вечер, Люба. Я был в командировке.
– Садись, если пришел, – разрешила Люба.
– Спасибо, – Деточкин присел на краешек стула.
– Пей чай!
– Спасибо.
– Ешь пирог!
– Спасибо. Большое спасибо! – изблагодарился Деточкин.
Люба пододвинула к нему варенье.
– Спасибо, – еще раз повторил затюканный Деточкин. Чтоб как-то начать беседу, он неуверенно сказал:
– в Москве тепло, можно сказать, жарко. А в Тбилиси просто жара!
– Я так и думала, что ты был в Тбилиси.
– А куда еще ехать?
