В повести Василия Тонких «Совсем чужие» рассказана история любви шофера совхоза Григория Королева. Глубоки и светлы его чувства к Марине. Даже измена любимой, принесшая ему страдания, не могла поколебать его веры в светлое будущее их совместной жизни. Марина ушла от Григория. Обстоятельства ее жизни со вторым мужем складываются так, что она не может взять к себе ребенка. Вскоре Марина умирает, и ее сына воспитывает Григорий. Дружба его с мальчиком, забота о нем трогательно и убедительно изображаются в повести. Произведение пронизано гуманной мыслью: только то жизненно в нашем обществе, что в основе своей благородно, честно, не противоречит моральным устоям советского человека.
Василий Иванович Тонких родился в 1922 году в селе Подворкй Добринского района Липецкой области. С 1940 по 1946 год он служил в Советской Армии. После демобилизации поступил на юридический факультет МГУ имени Ломоносова. Василий Тонких работал военным следователем, референтом в Президиуме Верховного Совета СССР, членом Московского городского суда. С 1936 года его очерки и рассказы, статьи и фельетоны публикуются в газетах «Сельская жизнь», «Комсомольская правда», «Советская Россия», «Литературная Россия», «Советская культура» и в других газетах и журналах. Василий Тонких — член Союза журналистов СССР.
Солнце заволакивалось серыми облаками. Они плыли от самого горизонта нескончаемой чередой.
По небу облака, а по челу думы. Девушка в белой блузке и клетчатой юбке с озабоченным лицом, свернув с дороги, по жнивью вышла к пруду. В руках у нее газеты и связанные бечевкой книги.
Пруд с длинными высохшими усынками спрятался среди высоких берегов. Только подойдя к нему близко, увидишь зеленую лощину, воды пруда и вдалеке — крутую плотину.
Когда-то рядом с прудом стояла княжеская кирпичная конюшня, а вокруг расстилалась дикая степь. Князь с гостями приезжал сюда охотиться на волков. Их много было в разбросанных по степи небольших лесах, заросших кустами терна, малины, смородины. Мужики с криком и гамом гнали волков из леса в степь, а там их преследовали на застоявшихся конях охотники, травили собаками, ловили арканами. Взятых живьем везли к князю в имение, в его собственный зоопарк.
Давно уже степь не служит барским прихотям. Ее заставили родить хлеба. От княжеской конюшни сохранились лишь развалины. Теперь не нагоняют тоску своим протяжным завыванием и волки. Перевелись за ненадобностью.
После войны возле плотины построили птицеферму. Гуси и утки от берега и до берега заполонили пруд, неугомонным гоготаньем оглашают окрестность.
Проходя мимо развалин княжеской конюшни, заросших бурьяном, Марина остановилась и с любопытством посмотрела на эти жалкие остатки барской старины. Она знала, да и кто не знал в селе, как в старинные времена бесчинствовали князь и княжичи. Марине пришел на память страшный случай. Красивая, молодая Таня Быстрова наложила руки на себя из-за барской ласки. «То была неволя, — подумала Марина, — а кто меня-то, дуру, неволил?»
Марина идет на птицеферму. От сильного ветра трепыхается ее широкая юбка, оголяя загорелые стройные ноги. Искоса поглядывая на мальчишек, облепивших берег пруда, она газетами прижала к ноге юбку. Вдоль по берегу шагают телеграфные столбы, поднимаясь на бугры и скрываясь в лощинах. Уныло гудят провисшие между ними провода. Босой чернявый мальчишка, пасущий телят, приложился ухом к столбу, слушает песнь ветра: «Живу-у-у, живу-у-у…» Посмотрела Марина: «Вот чудак, будто радио слушает. Даже про телят забыл».
У камыша ребятишки часто взмахивают удочками, перебрасывая лески поглубже: сильная волна прибивает поплавки к самому берегу.
На птицеферме девушку встретили молодые веселые работницы:
— Мариночка, здравствуй!
Девушка раздала книги и газеты и, перевернув стоявшее рядом цинковое ведро, села на его днище. В другое время она почитала бы работницам газеты, книгу, а сейчас отвела глаза в сторону, примолкла.
— Что с тобой? — подойдя к ней, тихо спросила остроносая и конопатенькая, впрочем не дурная, Люба Шикова. — Ты устала иль нездоровится?
— Устала, — стараясь поскорее отделаться от подруги, ответила Марина.
— А чего же ты мне «Угрюм-реку» не принесла? — с обидой обратилась к ней Нина Бочарова.
— Забыла я, — призналась Марина.
— Про ребят не забываешь, а про нас забыла, — кольнула ее Нина и, вытерев о цветастое ситцевое платье яблоко, аппетитно захрустела.
Девушки заулыбались. Они знали, что Нина ревнует Григория к Марине. Словоохотливая Люба, подмигнув, весело заговорила:
— Поехала я с Гришей сдавать гусей. По дороге догнали старушку. Гриша говорит ей: «Садись, бабушка, подброшу». А она затрясла головой: «Спасибо, сынок, сам подбрасывайся. А мне поскорей надо». И не села. Отъехали мы метров сто, колесо возьми и лопни. Пока Гриша чинил, бабка дошла до дома.
— Анекдот, — сквозь смех заметила Нина.
— Нет, правда, девчата, — уверяла Люба.
«А мне больше не смеяться», — пронеслось у Марины в голове. Она чувствовала себя здесь совсем лишней. Ей хотелось уйти, где-нибудь в укромном месте остаться наедине.
