– О, это твоя бабушка в инвалидном кресле? – спрашивает Энни, заставляя себя улыбнуться. – Как мило и неожиданно. Я не припоминаю, чтобы в списке гостей фигурировали бабушки с дедушками.
– Это эм… это… моя. Эм. Да.
Я замечаю хмурое выражение на лице Нейтана и быстро добавляю:
– Да, это моя бабушка.
Но после этой фразы его лицо становится еще более хмурым.
– Я не знал, что твоя бабушка все еще жива, – говорит он, явно не купившись на мою ложь.
– Да, я редко говорю о ней, потому что она живет в Индонезии?
Черт возьми, всякий раз, когда вру, я произношу фразы в вопросительной форме. И я почти уверена, что Нейтан тоже заметил эту фишку, потому что сейчас он подозрительно сужает глаза.
– Ладно, – говорит он, наконец. Это выражение разочарования на его лице разрывает мое сердце на миллион кусочков, и, прежде чем я успеваю сказать еще хоть слово, он слегка от меня отворачивается.
Это, мать его, самое худшее. Я сжимаю руки в кулаки. Последнее, что я хотела сделать, это причинить боль Нейтану, но, очевидно, вся эта ложь привела именно к этому. У меня на глаза наворачиваются слезы. Я просто… боже. Просто что? Не знаю, что, черт возьми, делать, да даже если бы и знала, сейчас ничего нельзя предпринимать. Не перед двумя сотнями гостей, его родителями, Стафани и амой. Все, что я могу, это поприветствовать свою семью с фальшивой теплотой, когда они подходят к нам, и громко сказать:
– А, вы привезли попо! Какой чудесный сюрприз!
А затем наклониться и поцеловать третьего дядю в щеку.
Энни подходит, крепко обнимает маму и тетушек и посылает им воздушные поцелуи, а затем переключает внимание на третьего дядю. Она слегка наклоняется и кричит:
– Здравствуйте! Добро пожаловать в Англию!
Конечно же, третий дядя даже не шелохнулся. Энни смотрит на нас с неуверенной улыбкой на лице.
– Э-э, как мило, что вы приехали! – она снова кричит третьему дяде.
– Я думаю, моя бабушка спит, – быстро говорю я. – Долгий перелет и все такое. Правда, ма? Бабушка же спит?
Некоторое время до мамы не доходят мои слова. Она просто моргает, глядя на меня, и очень медленно произносит слово «бабушка». Затем до нее вдруг доходит, и она сразу оживляется:
– О да! Да, бабушка. Да, это наша бабушка.
Брови Энни поднимаются домиком.
– О боже. Так это твоя прабабушка? Это невероятно!
– Нет, это моя бабушка, – вмешиваюсь я, а потом задумываюсь, а зачем я, собственно, вмешалась. Какая разница, за чью бабушку мы выдаем третьего дядю?
– А? Ладно, – говорит Энни. – Что ж.
Наступает неловкое молчание, мы все просто стоим и улыбаемся друг другу с фальшивой вежливостью. Нейтан слегка кивает кому-то вдалеке, и, вздрогнув, я понимаю, что он кивает аме. Логично. В конце концов, она же наш свадебный организатор. Он просто таким образом намекает ей начать празднование.
Нам приходится сделать небольшую перестановку, чтобы за нашим столом поместился третий дядя, но проделав все необходимое, мы наконец занимаем свои места с явным облегчением. Двери снова открываются, и в зал входят официанты, неся подносы с разными блюдами. У меня моментально начинают течь слюнки от голода. А когда я вообще ела в последний раз? Воу. Похоже, это было накануне вечером. Я уже почти двадцать четыре часа без еды. Неудивительно, что чувствую себя такой нервной и излишне эмоциональной.
Но, как только передо мной ставят тарелку с замечательным салатом, я с содроганием понимаю, что вот оно. Наверное, именно так Стафани и ее семья планируют убить Лилиан! Это было бы так просто. Мы заранее распределили места для гостей, поэтому они заранее знали, где будут ее тарелка, ее бокалы, ее вилки и ложки. О боже. Я смотрю на соседний столик, где сидит Лилиан. Официанты еще не донесли еду до ее стола.
Я настойчиво хлопаю ма по руке.
– Ма, си иту, – шепчу ей я на индонезийском. Сидя рядом с Нейтаном, я не могу сказать ничего более конкретного, чем «дело».
– Апа иту? Что за дело?
Я стискиваю зубы. Черт возьми, ма, давай.
– Иту, – многозначительно повторяю я, расширяя глаза.
– А? Апа? Кенапа? – голос мамы становится громче.
– Все в порядке? – устало спрашивает Нейтан.
Я киваю и заставляю себя улыбнуться, прежде чем повернуться к маме и прошептать:
– Пембунухан. – Убийство.
Она выпучивает глаза от шока, как будто мысль об убийстве стала для нее неожиданностью. О боже, нет слов, чтобы описать, как это ужасно, что ма пьяна. Затем, к счастью, на ее лице появляется некое озарение, и она глубокомысленно кивает.
– О да. Пембунухан. – Она тянется через третьего дядю и что-то шепчет старшей тете, которая уже наполовину съела свой салат.
Старшая тетя тут же дергается, и они обе уставляются на Лилиан.
Мое сердце замирает. Официанты подходят к столику Лилиан и начинают разносить всем салаты. Мама и старшая тетя, должно быть, тоже это поняли, потому что обе живо подскакивают. На самом деле, ма вскакивает так быстро, что ее стул с грохотом заваливается на пол. Этот грохот оказывается таким громким, что в зале мгновенно воцаряется тишина, и все смотрят на нас. Вот же проклятье.
