Иногда меня охватывало отчаяние, и я просто останавливалась. Я ничего не пила с ночи, и горло саднило от приступов рвоты. Я задрала шорты и пощипала бедра. Было как минимум 29 градусов Цельсия, от футболки кожа зудела, а на груди остались странные следы, как дырки от вилки в корочке пирога. Я вспомнила все, что съела. Какой стыд, мне хотелось закричать или удариться головой о фонарный столб. Я представила реакцию Себастьяна. Волнующий момент высокой самооценки, возможно, сообщение приятелю: «Угадай, кто мне написал?», – затем раздражение и радость отказа: «Пожалуйста, не пиши мне больше».
По дороге до дома меня охватил настоящий ужас. Я представила, как вхожу во двор, смотрю на свою квартиру и вижу разбитое окно. Или что в квартире кто-то есть. Сосед снизу. Или, что куда хуже, Рихард Граузам. Мой страх перед ним был таким инстинктивным, что даже при мысли о нем хотелось убежать и спрятаться, как добыче охотника. Казалось непостижимым, что когда-то я могла находиться с ним в одном помещении. Но это правда, я могла и порой что-то вспоминала. Как держу его за руку. Целую шею. Делюсь пивом (которое сама же оплатила). Эти флешбэки – они приходили из ниоткуда – куда больше беспокоили меня, чем его навязчивые звонки и имейлы.
Я слишком устала, чтобы закончить пробежку, и последние километры шла до дома пешком. Вошла в квартиру и поразилась бардаку. Не помню, чтобы я оставила все в таком ужасном состоянии – с горой посуды у раковины, простынями на полу, разбросанными всюду обертками. Я запихнула в стиралку пропахшую потом одежду с пятнами рвоты и/или «Нутеллы» и долго стояла у раковины, оттирая коричневые дубильные разводы с кружек Э.Г. с помощью горячей воды и ядовито-неоново-розового мыла, запах которого вдыхала глубоко, будто сидела в турецкой бане. Я слепо таращилась во двор. Даже если я ничего не буду делать, разве что продолжать это скромное существование, думала я, время будет идти мимо. Даже если я стану неподвижной, как пресс-папье, время скопит дни и будет вручать мне счета за них, пока я не очнусь с этой пачкой в руках в сорок лет или с целой стопкой в шестьдесят. Уверена, эти дни прибавятся к чему-то весомому и значительному и что в итоге я буду чувствовать удовлетворение, даже если в действительности проживу довольно пустую жизнь, думала я, вытирая тарелки.
Нужно было отвлечься. Я поехала в кино и посмотрела два фильма подряд. Первый – французская комедия – был ужасен, хотя немцы в зале смеялись, но сам-то фильм был совершенно не смешной. Или был… я не могла сосредоточиться на просмотре. Я застряла в том, что немцы зовут
Вторым фильмом был «Назови меня своим именем», он вернул мне желание выкинуть Себастьяна из головы и наслаждаться жизнью в Берлине. Что-то в быту среднестатистической семьи – внимание к еде, приемы пищи из трех блюд, чистые простыни – вся эта цивильность воздействовала на меня, как галлоны кислорода, которые назначали самым безнадежным туберкулезникам в «Волшебной горе». Спустя месяцы дыхания спертым воздухом своего солипсического пузыря я вспомнила, что в мире есть замечательные духовные вещи: воспитанность, энтузиазм, судьба, честь, любовь. Я умудрилась забыть о них и стала нервничать, закупил ли супермаркет мой любимый подсластитель, где было дешевле – в «Реве» или «Алди», надо ли стараться покупать органическое, «политика идентичности» – это хорошо или я заставляю себя думать, что это хорошо, потому что хочу быть хорошей в глазах окружающих, можно ли винить в моих провалах родителей и патриархат или думать так – просто трусость.
В какой-то миг ставки моей жизни пали ужасающе низко: я жила или умирала в зависимости от размера очереди в супермаркете, от волосков в сэндвиче и громкости музыки у соседа снизу. Я создала рудименты моллюскоподобного существования глубоко на дне – такого, где слова
По дороге домой на метро меня охватил душевный подъем и даже заставил улыбнуться. У меня все еще может быть такая жизнь. Правда, в последнее время особых надежд я не подавала, но само начало было неплохим. Я выросла в окружении утонченных особ с безупречным вкусом и незапятнанной моралью – должно быть, моя неряшливость в одежде и мыслях, ужасная сырая еда и постоянное вранье были просто фазой жизни. Зерна всего наилучшего во мне латентно зрели в ожидании дать росток.
