Она останавливается, бежит, падает, стоит перед Францем мертвенно-бледная, трясется всем телом, вопит: «Спрячься за шкаф, убивают, помогите, спасите». Орет, от ужаса широко, как плошки, раскрыв глаза, «на помощь». Обоих мужчин мороз подирает по коже. Франц не знает, что случилось, он только видит то движение, что же будет дальше, ага – теперь он понимает: Шрейбер держит правую руку в кармане брюк. И Франца начинает шатать. Совсем как на дворе, когда его заставили стремить, вот оно, все сызнова. Но он не хочет, уверяю вас, он не хочет, он не хочет, чтоб его бросили под автомобиль! Из груди его вырывается стон. Франц отстраняет от себя Еву. На полу лежит газета, болгарин, жениться на принцессе[498]. Ну-ка, надо прежде всего заполучить в руки стул. Франц громко стонет. Так как он глядит только на Шрейбера, а не на стул, то он стул опрокидывает. Ну-ка, возьмем в руки стул и двинемся вон на того человека. Ну-ка, как это было? В автомобиле в Магдебург, трезвон у дверей клиники, а Ева все еще кричит. В чем дело? Мы-то уж как-нибудь спасемся, пробьемся вперед, выберемся из этой катавасии. И Франц наклоняется за стулом. Тогда перепуганный Шрейбер мгновенно за дверь, это ж черт знает что такое, ведь тут все с ума спятили! В коридоре открываются двери.
В кабачке тоже услышали крики и грохот. Двое мужчин тотчас бросились наверх. На лестнице они встречают бегущего сломя голову Шрейбера. Тот, однако, не теряется, машет руками, кричит: скорее врача, с человеком удар. И – был таков, вот пес!
А наверху Франц без чувств лежит на полу подле стула. Ева сидит на корточках в сторонке между окном и шкафом и визжит, точно ей явилось привидение. Франца осторожно укладывают в постель. Хозяйка уж знает, что с Евой такие припадки бывают, и льет ей на голову холодную воду. И тогда Ева тихонько шепчет: «Мне бы булочку!» – «Ишь, булочки ей захотелось», – мужчины смеются. А хозяйка приподымает ее за плечи, сажает на стул и говорит: «Это она уж всегда так, когда у нее бывают припадки. Но только это не удар. Просто – нервы и вечные хлопоты с больным. Он, видно, у нее грохнулся. А почему он встает? Все ему чего-то надо вставать, а она волнуется». – «Так почему же на лестнице человек кричал, будто с ней удар». – «Да кто кричал-то?» – «Ну, тот, кто нам только что на лестнице встретился». – «Нет, это недоразумение. Я же знаю мою Еву уж пять лет. У нее мать совсем такая же. Как начнет голосить, то только водой и остановишь».
Когда Герберт вечером приходит домой, он дает Еве револьвер, на всякий случай, и не надо ждать, пока начнет стрелять другой, потому что тогда уж будет поздно. Сам он тотчас же отправляется искать Шрейбера, но того, конечно, нигде не найти. Пумсовы ребята все разъехались на каникулы, да никому и неохота впутываться в это дело. Шрейбера, разумеется, и след простыл. Деньги, которые были собраны для Франца, он прикарманил и уехал к себе в Ораниенбург. А Рейнхольду наврал, что Биберкопф от денег отказался, но с Евой удалось столковаться и деньги переданы ей, а она уж все устроит. Чего ж вам еще?
Несмотря на все это, в Берлине наступил июнь месяц. Погода остается теплой и дождливой. На свете происходят разного рода события[499]. Дирижабль Италия с генералом Нобиле потерпел аварию, упал на землю и посылает радиотелеграммы с того места, где лежит, а именно – к северо-востоку от Шпицбергена, куда очень трудно добраться[500]. Зато одному летчику посчастливилось перелететь на аэроплане, без посадки, из Сан-Франциско в Австралию в семьдесят семь часов и благополучно приземлиться[501]. Далее, король испанский все препирается со своим диктатором Примо де Риверой[502], будем, впрочем, надеяться, что дело у них наконец наладится. Приятно поражает состоявшаяся чуть ли не с первого взгляда баденско-шведская помолвка[503]; оказывается, принцесса из страны шведской спички вспыхнула любовью к принцу Баденскому. Если представить себе, как далеко находится Баден от Швеции, то невольно приходится удивляться, как это такая штука могла произойти столь скоропалительно. О женщины, от вас всегда я таю, моя вы ахиллесова пята: одну целую, о другой мечтаю, на третью уж гляжу исподтишка. Да, да, о женщины, от вас я таю. Что ж делать, я иначе не могу! А если разорюсь, не унывая, на сердце объявление Распродано! прибью[504].
К этим более или менее известным куплетам Чарли Амберг добавляет от себя: Себе ресницу вырву я и заколю тебя. Потом карандашом для губ раскрашу я твой труп. А если злость ты не уймешь, как быть тут с вашим братом? Я закажу глазунью и плесну в тебя шпинатом. Ах, ты, ты, ты, ты, ты, ты, ты, я закажу глазунью и плесну в тебя шпинатом[505].
