Герберт оборачивается к остальным и хрипло спрашивает: «Кто бы это мог быть?» Эмиль: «Ты про кого?» Герберт: «Кто его выбросил?» Ева: «Обещай мне, Герберт, что если ты до него доберешься, то…» – «Можешь не продолжать. Как это такую гадину земля носит? Ну погоди же!» Эмиль: «Герберт, можешь ты себе такую вещь представить?»
Лучше ничего не слышать, не думать. У Евы дрожат колени, она просит, просит: «Герберт, Эмиль, да сделайте же что-нибудь». Скорей бы вон из этой атмосферы. Есть жнец, Смертью зовется он. Герберт заканчивает: «Легко сказать „сделайте“, когда не знаешь, кто виновник. Сперва надо выяснить, кто это. В крайнем случае – да, в крайнем случае мы выдадим всю эту бандитскую Пумсову шайку». Ева: «Но тогда надо будет выдать и Франца?» – «В крайнем случае, говорю, только в самом крайнем случае. А кроме того, Франц даже и не принимал участия, не по-настоящему, это же и слепому видно, ему каждый судья поверит. Да и доказать это можно: ведь его выбросили из автомобиля. Иначе не стали бы выбрасывать». Его даже передергивает. Этакие мерзавцы. Ну, мыслимое ли дело? Ева: «Мне он, может быть, скажет, кто это сделал».
Но кто лежит колода колодой, от которой ничего не добиться, так это наш Франц. Оставьте, оставьте! Руки нет, и она уж больше не вырастет. Из автомобиля меня выбросили, но голова у меня еще осталась на плечах, надо выкарабкиваться. Но сперва надо поправиться.
В эти теплые дни он поправляется изумительно быстро. Ему еще не позволяют вставать, но он все-таки встает, и – ничего! Герберт и Эмиль, у которых деньги не переводятся, пичкают его всем, что ему захочется и что находит необходимым доктор. А Франц хочет поправиться и потому ест и пьет, что ему ни дадут, и не спрашивает, откуда у них берутся деньги.
Порою между ним и остальными происходят разговоры, впрочем, ничего существенного, о пумсовском деле при Франце больше не упоминается. Говорят о Тегеле и много об Иде. О ней вспоминают с сочувствием и сожалением, что ее жизнь так печально кончилась – такая молоденькая, но, между прочим, Ева говорит также, что Ида катилась по наклонной плоскости. Словом, между ними все так, как до Тегеля, и никто как будто не знает или просто не говорит, что с тех пор много воды утекло – качались дома и с них собирались соскользнуть крыши, а Франц пел на дворе и поклялся, что не будь он Франц Биберкопф, если не останется порядочным человеком, и что то, что было, быльем поросло.
Франц спокойно лежит себе или сидит с ними. Приходят еще разные старые знакомые, приводят своих барышень или жен. И не задают никаких вопросов и беседуют с Францем так, как если бы он только что был выпущен из Тегеля и с ним произошел несчастный случай. Где и как, ребята даже не спрашивают. Они знают, что такое несчастный случай на производстве, уж можно себе представить. Попадешь в передрягу и того и гляди получишь свинцовый гостинец в руку или ноги себе переломаешь. Ну, все равно, все ж это лучше, чем хлебать баланду в Зонненбурге или околевать там от чахотки. Это ж ясно.
Тем временем и Пумсовы ребята пронюхали, где Франц. Ибо кто приходил за Францевой корзиной? Это они моментально установили, э, да мы его знаем! И прежде чем Вишов успевает что-нибудь заметить, они уж разузнали, что Франц Биберкопф лежит у него, ведь они же друзья еще с прежних времен, и лишился только одной руки, и больше ничего, вот повезло человеку, стало быть, парень-то еще держится и, почем знать, пожалуй, еще выдаст их. Немногого недоставало, чтоб они набросились на Рейнхольда за то, что он был идиотом и допустил в их шайку такого человека, как этот Франц Биберкопф. Но попробуйте-ка сделать что-нибудь с Рейнхольдом, уж и раньше это было нелегко, а теперь и совсем невозможно, даже самому старику Пумсу – и тому приходится пасовать! Парень-то глядит на вас так, что мурашки по коже бегают, еще бы, с таким-то желтым лицом и с этими страшными поперечными морщинами на лбу. Нет, он нездоров, он и до 50 не доживет, ну а которые нездоровы, те самые отчаянные и есть. От такого только и жди, что он, не ровен час, с холодной усмешкой полезет в карман и давай палить.
Как-никак все это дело с Францем и, главное, то, что он остался в живых, продолжает быть очень неприятным. Только Рейнхольд качает головой и говорит: чего волноваться? Он и не подумает доносить. Разве что ему мало потерять одну руку, тогда он будет рыпаться. Ну и пускай! Может быть, он хочет еще и голову потерять.
