Они идут своим обычным путем на Алекс, частью по Гипсштрассе, где Франц ведет Мекка к старому Дансингпаласу. «Он теперь заново отделан, – говорит Франц. – Можешь полюбоваться, как я там танцую и посиживаю в баре». Мекк не знает, куда деваться. «Что это с тобой, скажи на милость?» – «Верно, я опять принимаюсь за старое. А почему бы и нет? Тебе это не нравится? Ты против? Давай зайдем, а? Погляди, как я танцую с одной-то рукой». – «Нет, нет, тогда уж лучше в Мюнцгоф[514]». – «Идет. К тому же в таком виде нас сюда все равно бы не пустили, так что зайди как-нибудь в четверг или в субботу. Что ж, ты думаешь, я стал евнухом, потому что у меня отстрелили руку?» – «Кто стрелял?» – «А у меня вышла маленькая перестрелка с „быками“. Собственно говоря, ни за что ни про что, так, зря, на Бюловплац. Собралось там несколько ребят, купить ночью товар, парни хорошие, порядочные, но без гроша – откуда взять, чтоб не украсть? Ну вот, понимаешь, иду я и вижу, что делается, а сейчас же за углом двое таких субчиков с кисточками на шляпах. Что тебе сказать? Я моментально обратно в дом, говорю парнишке, который стоит на стреме, что, значит, так и так, но те и ухом не ведут, не желают беспокоиться из-за пары „быков“. Понимаешь, вот молодцы! Сперва, говорят, надо вынести товар. И вдруг появляются „быки“ и начинают делать обыск. Очевидно, кто-то в доме заметил, что на складе работают чужие, ну и. А товар-то был меховой, самый дамский, чтоб согреваться, когда угля мало. Ну, мы легли в засаду, и когда „быки“ вздумали пройти на склад, то им, понимаешь, никак не открыть дверь. Тем временем вся братва смылась через другой выход. А когда „быки“ позвали слесаря и тот стал ломать замок, я выстрелил в замочную скважину. Что ты на это скажешь, Мекк?» – «Где ж это было?» – спрашивает тот, и даже в горле у него пересохло. «В Берлине, за углом, на Кайзераллее». – «Полно врать-то». – «Успокойся. Я стрелял холостым патроном. Ну а те стреляли всерьез, сквозь дверь. Поймать они меня не поймали, потому что, пока ломали дверь, нас и след простыл, но руку мне попортили. Сам видишь». – «Что это значит?» – блеет Мекк. А Франц с театральным жестом протягивает ему руку и говорит: «Ну, пока до свиданья, Мекк. А если тебе что понадобится, то я живу, – впрочем, адрес я тебе еще сообщу. Всех благ!»
Уходит по Вейнмейстерштрассе. Мекк совершенно сбит с толку: парень либо издевается над ним, либо – надо будет хорошенько расспросить Пумса. Ведь Пумсовы ребята рассказывали как будто совсем не то.
А Франц шествует по улицам обратно на Алекс.
Как выглядел щит Ахиллеса и чем был вооружен и украшен этот воин, когда шел в бой, я не могу описать в точности[515], смутно припоминаю только какие-то поножи и наручи.
Но как выглядит Франц, который идет теперь на новый бой, это я должен рассказать. Так вот, на Франце Биберкопфе его старые, пыльные, забрызганные грязью, это когда он подымал лошадь, вещи – морская фуражка с погнутым якорем и поношенные коричневые пиджак и брюки из дрянной полушерстяной материи.
Он заходит в Мюнцгоф, а минут через 10, пропустив кружку пива, выходит с покинутой кем-то другим, еще довольно хорошо сохранившейся особой и отправляется с ней погулять по Вейнмейстерштрассе и Розенталерштрассе, потому что в пивной душно, а на улице такая чудная погода, хотя и немного мокровато.
У Франца даже дух захватывает – столько он видит всякого обмана и мошенничества, куда ни глянь! Что ж, у нового человека и глаза новые. Как будто он только сейчас прозрел! Девица и он так и покатываются со смеху. Чего-чего тут нет! Время – шесть часов, даже начало седьмого, дождь льет не переставая, ну да у девицы зонтик.
Вот пивная, они заглядывают в окно.
«Гляди, как хозяин пиво отпускает. Обрати внимание, как он наливает. Видала, Эмми, видала? Пены до этого места». – «Ну и что ж с того?» – «Что пены до этого места? Да это же мошенничество! Мошенничество! Мошенничество! А только он прав, этот дядя, молодец! Так и надо!»
«Однако послушай! Тогда же он мошенник!» – «А я говорю, молодец!»
Магазин игрушек:
«Знаешь, Эмми, когда я стою вот так и гляжу на эти игрушки, – вон, видишь? – то я, черт возьми, уж не говорю больше: так и надо! Когда я был маленьким, мне пришлось клеить всю эту дрянь, раскрашенные яички и тому подобное, помогать матери. А сколько нам за это платили, так я и сказать даже не хочу». – «Ну вот, видишь». – «Сволочи. Так бы и разбил им окно. Хлам. А выжимать соки из бедных людей – подлость».
Дамские пальто. Тут он хочет пройти мимо, но она тормозит: «Если хочешь знать, то об этом я могу тебе кое-что порассказать. Шить дамские пальто. Ну ты! Для шикарных дам! Как ты думаешь, сколько платят за такую вещь?» – «Пойдем, пойдем, не знаю и знать не хочу. Сама виновата, раз соглашаешься на расценку». – «Постой, а что бы ты стал делать на моем месте?»
