Ха-ха-ха. Вот так номер! Занятно! Пожилой мужчина вытащил из кармана парочку толстых бутербродов, завернутых в газетную бумагу, и, разрезав их перочинным ножом, отправляет кусок за куском в рот. «Мне, например, так и не пришлось побывать на войне, – говорит он. – Меня всю войну продержали в Сибири. Теперь я живу дома, у матери, и страдаю ревматизмом. Так, может быть, и ко мне придут и отымут пособие? Вы что же это – с ума спятили?» – «А откуда у тебя ревматизм-то? – спрашивает юнец. – От торговли на улице? Что, угадал? Так вот, если у тебя кости болят, то не надо, значит, торговать на улице». – «Тогда я сделаюсь, пожалуй, сутенером». Юнец стучит кулаком по столу, по бумажкам от бутербродов: «Конечно! Пр-р-равильно! И смеяться тут вовсе нечему. Поглядели бы вы на жену моего брата, мою невестку, это очень приличные люди, ничем не хуже других, мой брат бегал как угорелый, искал работы, получал пособие, а жена все равно не знала, что ей делать с теми грошами, которые им выдавали по безработице, ведь двое маленьких детей, имейте в виду, так что она даже на поденную работу уходить не могла. Вот она и завела при случае одно знакомство, а потом, может быть, и еще. Пока наконец брат не заметил. Тогда он позвал меня к себе и сказал, чтоб я был при том, когда у него будет разговор с женой. Ну да не на таковскую он напал. Вот бы вы послушали этот балаган. Словом, мой брат отъехал, словно его водой облили. Жена закатила ему с его жалкими грошами такую отповедь, что мой братец, супруг-то благоверный, только глазами хлопал. И запретила ему являться к ней». – «Что ж, он так и не является?» – «Он бы и рад, да она не желает иметь дело с таким дураком, с человеком, который ходит отмечаться и получает пособие, да еще предъявляет претензии, когда другие зарабатывают деньги».
Тут все оказались более или менее одного мнения. Франц Биберкопф подсаживается к молодому парню, которого зовут Вилли, чокается с ним и говорит: «Знаете, вы всего лет на десять – двенадцать моложе, но лет на сто хитрее нас. Эх, ребята, да разве я бы посмел так говорить, когда мне было двадцать лет? Черт передери-дери, у пруссаков на военной-то один разговор: руки по швам!» – «Так и мы делаем. По швам, да только не по нашим». Хохот.
Пивная переполнена; кельнер отпирает дверь, за нею – узкая задняя комната, пустая. Тогда вся компания переходит туда и располагается под газовым рожком. Жарко, роем носятся мухи, на полу валяется соломенный тюфяк, его подымают на подоконник, пускай проветрится. Беседа продолжается. Вилли держится крепко, не сдается.
Вдруг другой юнец, которому пришлось перед тем совсем стушеваться, замечает у Вилли на руке часы на браслетке и удивляется, что они золотые. «Ты их, верно, дешево купил, а?» – «За три марки». – «Значит – краденые!» – «Это меня не касается. Хочешь тоже такие?» – «Нет, спасибо. Чтоб меня задержали да стали спрашивать, откуда они у меня». – «Ишь, боится воровства», – смеется Вилли, озираясь кругом. «Да брось ты». – Вилли кладет руку на стол. «Стало быть, он что-то имеет против моих часов. А для меня они просто часы, которые идут и к тому же золотые». – «Это за три-то марки?» – «Погоди, в таком случае я тебе покажу что-нибудь другое. Дай-ка мне свою кружку. А теперь скажи, что это такое?» – «Кружка». – «Верно. Пивная кружка. Не спорю». – «А это что?» – «Это? Часы. Да чего ты дурака валяешь?» – «Верно. Это часы. Не сапог и не канарейка, но если хочешь, то можешь назвать эту вещь и сапогом, это как тебе угодно, это совершенно в твоей власти». – «Не понимаю, куда ты клонишь?» Но Вилли как будто знает, чего хочет, снимает руку со стола, хватает одну из девиц и говорит: «А ну-ка, пройдись». – «В чем дело? Куда пройтись?» – «Да вот тут, вдоль стены». Она не хочет, но другие кричат ей: «Ну, чего ты, пройдись, не ломайся».
Тогда она встает, глядит на Вилли, подходит к стене. «Н-но, лошадка!» – «Ступай!» – командует Вилли. Она показывает ему язык и принимается маршировать, вихляя задом. Публика смеется. «Довольно! Так вот: что она делала?» – «Показала тебе язык». – «А еще что?» – «Бегала». – «Хорошо. Бегала». Тут вмешивается женщина: «А вот и нет. Я танцевала». – «Какой же это танец? – замечает пожилой мужчина, отрываясь от своих бутербродов. – С каких это пор называется танцевать, когда человек выставляет зад?» – «Если ты свой выставишь, то это, конечно, не танец», – огрызается женщина. «По-нашему, она просто бегала», – кричат двое других. Вилли торжествующе смеется, слушает. Наконец говорит: «Ну а я скажу, что она маршировала». – «В чем же тут соль?» – нетерпеливо спрашивает юнец.
