«В чем соль? А вот. Ты слышишь, что говорят? Бегала, маршировала, танцевала, по-всякому. Что, никак не сообразишь? Ну так я тебе еще раз разжую. Например, это вот была до сих пор пивная кружка, но ты можешь назвать ее и плевком, и тогда, пожалуй, всем придется называть эту вещь „плевком“, но пить из нее будут, как и раньше. А когда вон она маршировала, то говорят, что она маршировала, или бегала, или танцевала. А что было на самом деле, ты ведь видел. Своими глазами видел. Это было то, что ты видел. Точно так же, когда у человека берут часы, вовсе еще не сказано, что это есть кража. Вот видишь, теперь ты как будто начинаешь понимать. Просто они взяты, из кармана ли или с выставки в магазине, но чтоб они были украдены? Кто это может утверждать? Я, во всяком случае, не могу». И Вилли откидывается на стуле, а руки у него опять в карманах. «Что же ты говоришь, например?» – «Ты же слышал. Я говорю: они взяты. Переменили своего владельца». Вот так картина! Вилли выставляет вперед свой боксерский подбородок и молчит. Остальные призадумались. За столом на мгновение воцаряется жуткая тишина.
Внезапно Вилли обращается резким голосом к однорукому, к Францу: «Вот, например, тебе пришлось служить у пруссаков и побывать на войне. По-моему, это называется лишением человека свободы. Но на их стороне были суд и полиция, и потому, что это так, тебе заткнули рот, и теперь, говорят тебе, эта штука называется уже не лишением свободы, как ты, осел, думаешь, а долгом службы. И ты обязан его исполнять, точно так же, как и платить налоги, хотя бы ты и не знал, на что эти деньги идут».
Женщина жеманно тянет: «Ах, оставь ты, пожалуйста, политику, подумаешь, как весело!» Второй юнец смеется блеющим смехом и находит выход из положения: «Вот чушь-то! Даже жаль сидеть тут в такую хорошую погоду». – «Тогда ступай на улицу, – гонит его Вилли. – Ты, кажется, воображаешь, что политика – только здесь, в заведении, или что я, чего доброго, специально выдумываю ее для тебя. Как бы не так! Да она, брат, плюет тебе на голову, куда бы ты ни пошел. Плюет, разумеется, в том случае, если ты сам подставляешь голову». – «Довольно, будет! – кричит кто-то из окружающих. – Заткнись!»
Входят два новых посетителя. Женщина принимает грациозные позы, извивается вдоль стены, вихляет задом, кокетливо дразнит Вилли. Он вскакивает, вызывающе танцует с ней фокстрот, они прижимаются друг к другу, целуются, продолжительность горения десять минут, утвердивши форму в тесте, обожженную огнем[520]. Никто не обращает на них внимания. Франц, одноручка, принимается за третью кружку и поглаживает культяпку правой руки. Культяпка как будто горит огнем, горит, горит. Будь он проклят, этот мальчишка, этот Вилли, будь он проклят! Потом выносят вон стол, выкидывают соломенный тюфяк за окно, откуда-то появился гармонист с гармонью, сидит на табуретке, наяривает. Иоганн, мой Иоганн, все ты можешь делать там, Иоганн неутомимый, настоящий ты мужчина[521].
Люди весело отплясывают, сняв с себя пиджаки, пьют, болтают, обливаются потом. Но тут Франц Биберкопф встает, расплачивается и говорит себе: Не такие мои годы, чтоб кутить, да и не хочется, надо зарабатывать деньги. А откуда я их возьму, мне все равно!
Нахлобучил шляпу и – айда!
В обед сидят двое на Розенталерштрассе, хлебают гороховый суп, у одного из них Бе Цет, он читает, смеется: «Кошмарная семейная драма в Западной Германии». – «Ну? Чего ж тут смеяться?» – «Ты слушай дальше: отец бросает своих троих детей в воду. Всех троих сразу. Здорово! Человек серьезный!» – «А где это было-то?» – «В Хамме, в Вестфалии. Что ж, один конец. Понимаешь, дошел человек, должно быть, до точки. Но на такого можно положиться. Постой-ка, посмотрим, что он сделал с женой? Он ее, наверно, тоже… Нет, она сделала это сама, еще до него[522]. Что ты на это скажешь? Веселенькая семейка, Макс, умела жить! А вот и письмо жены: Обманщик! Побольше восклицательных знаков в обращении, чтоб он услышал. „Так как я больше не в силах продолжать такую жизнь, я решила утопиться в канале. Возьми веревку и повесься. Юлия“[523]. Точка». Тот, который читает, покатывается со смеху: «У них в семье ни в чем, видно, согласия не было – жена в канал, а муж в петлю. Жена говорит: повесься, а он швыряет детей в воду. Не желает слушаться, да и только. Конечно, из такого брака не могло получиться ничего хорошего».
