Когда покупатели разошлись, на пороге возник старик-старьевщик. Он дал отцу несколько сотен марок и погрузил нераспроданные вещи в запряженную осликом тележку. Потом мы с отцом и Хильди разошлись по опустевшей квартире окинуть ее прощальным взглядом. В комнате, в которой я прожил практически всю свою жизнь, обо мне напоминали только темные отметины на выгоревших обоях в тех местах, где раньше висели фотографии боксеров. Я безуспешно попытался прикинуть, сколько же отжиманий и приседаний я сделал за последнюю пару лет в отведенном для ежедневных упражнений свободном от мебели и вещей углу. Заливая комнату теплым вечерним светом, в окна светило солнце. А я раньше и не замечал, какая она у меня светлая. Мне как-то сразу расхотелось селиться в подвале, который, как я теперь понял, гораздо больше походил на тюремную камеру, чем на жилую комнату.
– Карл! – позвал меня отец.
Они с Хильди с угрюмыми лицами ждали меня в прихожей. Отец пропустил нас вперед, а потом вышел сам, оставив квартиру открытой нараспашку. Меня сначала удивило, что он не закрыл за собой дверь, но потом я сообразил, что отец это сделал нарочно, как бы показывая, что старая квартира больше не имеет для нас никакой ценности. Что отныне это просто бездушные стены и двери, а не жилище, которое надо беречь и холить. А еще, как мне показалось, распахнутая дверь должна была послужить напоминанием или даже укором для бывших соседей, с чьего согласия нас так просто взяли и вышвырнули вон.
На улице я обернулся посмотреть на окна квартиры Хаузеров в надежде хоть краем глаза увидеть Грету. В окне гостиной кто-то придерживал рукой занавеску. Но прежде чем я успел рассмотреть, кто это был, рука исчезла, и занавеска закрыла окно.
Отец велел мне догонять их с Хильди, и я пошел за ними по направлению к нашему новому дому. Еще какое-то время я надеялся, как на чудо, что Грета выбежит из подъезда и, подобно героине американского фильма, кинется мне в объятия. Представлял, как мы, крепко обнявшись, клянемся дождаться друг друга. На самом дне кармана я нащупал и до боли сжал в кулаке подвеску-клевер – последнее, что у меня оставалось от нее. Но сколько бы я ни цеплялся за наше с Гретой общее прошлое, оно с каждым шагом все больше и больше отдалялось от меня.
Переезд имел и свою положительную сторону: занявшись связанными с ним хлопотами, мама воспрянула духом. Она с неожиданным воодушевлением принялась превращать галерею в жилище. С помощью плотных белых занавесей, подвешенных за крючья, которые отец по ее просьбе ввинтил в потолок, она поделила выставочный зал на три части. Ближняя к выходу служила гостиной и столовой, а та часть, что подальше, была превращена в две спальни, разделенные узким коридором, ведущим в задние помещения галереи. В итоге маме удалось избежать ощущения тесноты и создать убедительное подобие настоящей квартиры.
Водопровод имелся только в ванной, поэтому кухней мама назначила соседнюю с ней подсобку. У дальнего, смотрящего в проулок окна подсобки мы поместили нашу чугунную, топившуюся углем печку. Отец притащил откуда-то старый умывальник, установил его вместо кухонной мойки и шлангом подвел воду из ванной. Стоящий в гостиной небольшой буфет из прежней квартиры был забит первоклассным фарфором. Поскольку кроме одного сервиза в него ничего больше не помещалось, из всей нашей посуды мама взяла с собой только парадный сервиз, подаренный им с отцом на свадьбу ее родителями.
В довольно просторной ванной комнате стояла громадная фаянсовая ванна, которой не пользовались уже лет десять. За это время она покрылась толстым слоем пыли, на стенках образовались ржавые подтеки. Потратив полдня, мама отмыла ванну почти начисто, так что следы ржавчины остались только у самого сливного отверстия. Она не пожалела на это сил, так как понимала, что теперь ванна будет ей нужнее, чем раньше, поскольку больше уединиться в нашем новом жилище было негде.
В подвале было прохладно и сыровато, но зато и гораздо просторней, чем в моей старой комнате. Пол был земляной, толстые каменные стены служили фундаментом всему зданию. Старый печатный станок занимал специально для него выгороженное помещение, большую часть стеллажей, на которых раньше хранились полотна и рисунки, разобрали и вынесли. Мама постелила на пол один из наших больших персидских ковров. После того как я притащил себе кровать, стул и комод, в подвале осталось достаточно свободного места для физических упражнений; там я сложил свои гантели, боксерские перчатки и скакалку. У меня даже получилось подвесить к толстой потолочной балке боксерскую грушу, которую мне отдали в клубе.
