– Понадобится для чего? Понимаю, тебе дорог твой брат. Он всем нам дорог. Но ведь даже если мы что-то узнаем, сделать для него мы все равно ничего не сможем. Нельзя же рисковать всем на свете ради обрывков бесполезных сведений.
– Они не бесполезные. Мне нужно убедиться, что он жив-здоров. Кроме него, у меня больше нет родных.
– Послушай. Уверен, он бы сам не захотел, чтобы ты ехала в Дахау или как-то еще подвергала опасности себя и детей.
– Говори, что хочешь, но я все равно узнаю, что с ним делается.
– Ребекка…
– И пускай меня арестуют. Что это за страна, где тебя могут схватить просто за то, что ты задала вопрос? И вообще, какая разница…
Слезы не дали ей договорить. Отец сразу сбавил тон и попытался ее успокоить.
– У меня есть один знакомый в полиции, мы с ним вместе были на фронте. Я его уже тысячу лет не видел, но все равно могу сходить спросить, вдруг он может что-нибудь про Якоба разузнать. Он, даже если откажется помочь, уж точно никому о моей просьбе не расскажет.
На следующий день отец отправился на встречу со своим знакомым по фамилии Лутц, больше двадцати лет прослужившим в полиции Берлина. Столичная полиция подчинялась нацистским властям, но при этом сохраняла некоторую самостоятельность, а многие ее сотрудники, в том числе Лутц, не состояли в Национал-социалистической партии. Вечером отец рассказал, что Лутц обещал навести справки, предупредив, однако, что на это понадобится пара дней. Меня поразило, какая крепкая дружба связывает отца с его фронтовыми товарищами. И сразу захотелось узнать, не был ли Лутц третьим оставшимся в живых солдатом со снимка, который я видел у Графини.
Несколько дней от Лутца ничего не было слышно, а в ночь с пятницы на субботу к нам в дверь постучали. Я уже лежал в постели у себя в подвале, но прекрасно слышал и сам стук, и то, как наверху из-за него переполошились родители. Будильник на тумбочке у кровати показывал час ночи. Я тут же бросился наверх. Родители, не зажигая света, притаились у себя в спальне. Хильди съежилась на кровати между ними. Снова раздался стук.
– Не открывай, – шепнула мама отцу. – Давай притворимся, что мы спим и ничего не слышим.
– Это вряд ли за нами. Эсэсовцы бы знаешь как в дверь молотили. Или, скорее, без стука взяли бы и высадили ее. Сиди здесь, я пойду посмотрю.
Отец завязал пояс халат и пошел открывать.
–
– Ничего страшного, Лутц. Войди.
– Свет, наверно, лучше не зажигать, – сказал Лутц. – А то вдруг соседи решат, что у тебя тут подпольное собрание.
– Да-да, конечно, – согласился отец. – Давай, заходи.
В темноте он проводил Лутца в кухню, а там зажег настольную лампу, свет которой с улицы не был виден. Мама тоже надела халат, и мы втроем присоединились к отцу с Лутцем. Тот оказался высоким и грузным седеющим человеком в форме полицейского.
–
Он с легким поклоном протянул маме руку.
–
– Простите за поздний визит. Как я уже сказал вашему мужу, я не хотел, чтобы соседи что-нибудь заподозрили.
– Конечно, – сказала мама.
– У тебя красивые дети, Зигмунд, – сказал Лутц, кивнув в нашу с Хильди сторону.
– Спасибо, – отозвался отец.
– Боюсь, ты бы не хотел, чтобы они услышали то, что мне сейчас придется вам сказать.
– У нас тут нет стен, – сказала мама. – И секретов друг от друга не бывает.
– Понятно, – сказал Лутц и тяжело вздохнул. – Новости у меня плохие. На той неделе ваш брат скончался.
Едва Лутц это произнес, мама пронзительно вскрикнула, как будто получила удар ножом. У нее подкосились ноги, но папа успел подхватить ее под руки. Вместе с отцом мы осторожно усадили маму на стул. Спрятав лицо в ладонях, она зашлась в рыданиях, протяжных и глухих, поднимавшихся из самой глубины груди. Я испугался, что маму могут услышать снаружи, но и речи не могло быть о том, чтобы попросить ее вести себя тише. Лутц стоял, растерянно потупив взгляд.
В конце концов мама сумела произнести сквозь слезы:
– Как?
– Подробности я выяснить не смог, – ответил Лутц. – А по официальной версии, он умер от дизентерии.
– От дизентерии?
– Да. И я вам глубоко сочувствую.
– Разве здоровый молодой мужчина может умереть от дизентерии?
– Что такое дизентерия? – встряла с вопросом Хильди.
– Это когда сильно болит живот и все время понос, – объяснил отец.
– Мне пора идти, – сказал Лутц.
– Да-да, конечно, – сказал отец. – Я провожу.
Лутц неловко кивнул маме и вслед за отцом направился к выходу. Хильди тихонько всхлипывала, свернувшись у мамы на коленях. Проводив ночного гостя, отец вернулся на кухню и положил руку маме на плечо.
– Ребекка… Мне ужасно жаль.
– Ты знаешь, а он действительно во все это верил.
– Во что верил?
