«…Только что с Восточного фронта появился Бурхард Прусский. Он отозван, потому что он „из королевских“[368]. Он рассказывает, что там царит абсолютный ужас. Почти не берут пленных ни с той ни с другой стороны. Русские дерутся не как солдаты, а как преступники, подымая руки вверх, делая вид, что сдаются, и когда немцы приближаются вплотную, открывают по ним огонь в упор; они даже стреляют в спину немецких санитаров, присматривающих за их же ранеными. Но они очень храбры, и везде идут тяжелые бои. Там сейчас все три брата Клари. Бедные родители!
Встретила сестер Вреде, которые только что узнали, что их брат Эдди[369] убит. Ему было только двадцать лет, и он был всегда душой общества. Вообще-то, потери на этот раз во многом превосходят потери предыдущих кампаний. И все же немцы успешно продвигаются, как этого можно было ожидать…»
Татьяна вышла замуж за Пауля Меттерниха 6 сентября 1941 года. Свадьбу отпраздновали весело, присутствовали почти все наши друзья, за исключением, разумеется, тех, кто был на фронте или кого уже убили либо тяжело ранили. Даже Мамá, Ирина и Джорджи прибыли из Рима. Прием происходил в доме четы Рокамора; продукты Пауль и его мать несколько месяцев копили у себя в Кенигсварте.
В ту ночь Берлин пережил один из самых тяжелых на тот момент воздушных налетов. К счастью, бóльшая часть бомб упала на пригороды.
Татьяна и Пауль в эти часы уже направлялись в Вену, откуда они позже переехали в Испанию, где пробыли до весны следующего года. Ирина сразу же вернулась в Рим, но Мамá и Джорджи решили пробыть в Берлине еще месяц-другой. Это решение оказалось роковым, так как вскоре, с ухудшением ситуации на Восточном фронте, немецкие власти наложили запрет на свободный въезд и выезд иностранцев, а у всех членов семьи паспорта были еще литовские, и оба застряли в Германии — Мамá до конца войны, а Джорджи до следующей осени, когда ему удалось вырваться в Париж.
Я очень скучала по Татьяне, ведь мы с ней были неразлучны с младенчества и вместе пережили самые трудные в нашей жизни времена. К счастью, Джорджи переехал ко мне в квартиру на Харденбергштрассе[370] и жил там до весны следующего года… (
«Еда здесь довольно приличная, несравненно более разнообразная, чем в Берлине. После серости наших берлинских улиц очень радует глаз зеленая листва деревьев.
Виа Венето[371], полная развлекающейся молодежи, просто потрясла меня — разве в Германии сейчас такое увидишь!
Завтра пойду делать покупки, но ни на что особенно не рассчитываю, так как то, на что не требуются карточки (а их выдают очень мало), продается только по предъявлении удостоверения личности. Такого удостоверения нет даже у Ирины, хотя она здесь живет уже три года, так что нетрудно представить себе, как мало шансов у меня. Хожу и облизываюсь, не имея возможности потратить ни гроша…»
«Здешняя русская колония чрезвычайно встревожена. В прошлом месяце в одной из местных газет появилась статья, подписанная псевдонимом, где автор высказывал удивление и возмущение по поводу того, что столько белых русских не выражают ни малейшего восторга в связи с войной в России: не следует ли в таком случае, говорит он, попросить их избрать себе какое-либо другое место жительства? Немедленно прошел слух, что статья продиктована „сверху“, и это, разумеется, еще сильнее взбудоражило наших соотечественников, причем некоторые из них сели сочинять уничтожающий ответ, а другие занялись выяснением личности автора.
Два дня назад Лони Арривабене[372] пригласил Ирину и меня на обед в „Чирколо делла Качиа“[373] вместе с одним из своих кузенов, который оказался журналистом, и вскоре зашел разговор о пресловутой статье. Тут кузен признался, что написал ее он, что никто „в верхах“ не заставлял его это делать и что это просто крик души, вырвавшийся у него после разговора с одним здешним русским. Ну, тут я ему показала! Бедняга Лони, ему все это было так неприятно…»