«В Париже было чудесно, на улице гораздо теплее, чем здесь. Но нигде нет отопления, и в результате я слегла с прегадким кашлем, который до сих пор не прошел, а у Джорджи начался сорокоградусный жар на следующий же день после того, как я устроила его к себе в отель (без этого мы не могли бы видеться).
Город, как всегда, прекрасен: листья желтеют, осень едва начинается. Я всюду ходила пешком, чтобы вдоволь налюбоваться. Жизнь пока еще очень хороша, если на то есть средства. Не то чтобы все было так уж дорого; но за приличный обед (скажем, с устрицами, вином, сыром и фруктами плюс чаевые) приходится выложить примерно по сто франков с человека; впрочем, это ведь всего пять марок… Много превосходных спектаклей, мы с Джорджи много ходили в театр, и вообще там все гораздо живее, веселее и оптимистичнее, чем в Берлине.
У Джорджи неплохая комната в пансионе вблизи рю де л’Юниверсите[451], зимой там будут топить — редкое преимущество. Похоже, он вполне устроился…
На днях мы с ним ездили в Сен-Жермен-ан-Ле[452] выяснить, что стало с сундуками, которые мы оставили у Бойдов [
После того как Джорджи заново упаковал сундуки, перевязав их веревками и запечатав фамильной печатью, д-р Зоннтаг обещал взять чердак, где они стоят, „под покровительство немецкого вермахта“; и как только Джорджи найдет в Париже место для их хранения, их перевезут туда на немецком военном грузовике.
Кстати, Джорджи настоятельно просит, чтобы мы получили у берлинских властей документ, удостоверяющий, что перед отъездом ему не выдавали продуктовых карточек; без такого документа ему не дают их в Париже, и он вынужден все покупать на черном рынке; а это, разумеется, вдесятеро дороже».
«Пренеприятный сюрприз: мне сократили жалованье. Теперь я получаю, после всех вычетов, всего 310 марок. Поскольку в таком же положении оказались и все остальные, я не вправе протестовать. Но новая квартира стоит 100 марок, еще 100 уйдет на мебель, а сколько еще платить за отопление, телефон, электричество, стирку, еду и прочее! Придется подыскать жильца».