Властность, с какой он произнёс это слово, пробилась сквозь пелену боли, замутившую сознание пушкаря. Горемыка умолк на секунду, что офицеру и требовалось. Прозвучал четвёртый выстрел. Офицер отбросил пистолет с пустым барабаном и, пошатываясь, побрёл прочь. По щекам его текли слёзы.
- Эй, парни, вы в порядке? – конный лейтенант в сером мундире подлетел к забору.
- В порядке! – ответил за всех Старбак.
- Мы уделали их, парни! Уделали, как детей! – ликующе объявил лейтенант.
- Хотите яблоко, мистер? – пленный каролинец, копавшийся в ранцах, вывалившихся из перевернувшегося передка, бросил доброму вестнику ярко-красное яблоко, - Добавьте им от нас!
- Добавим!
Тракт заполнила южная пехота. Старбак одёрнул мундир. Он вновь был свободен, а у него оставалось неисполненным ещё одно обещание.
Усталые бойцы собирали раненых. Тех, кого могли найти. Те же, кого вражеская пуля или осколок настигли в канавах, кустах, густом подлеске, были обречены на смерть долгую, мучительную и безвестную. Жажда терзала всех. Самые нетерпеливые припадали к вёдрам, где артиллеристы полоскали банники, отгоняли с поверхности чёрную муть и жадно пили тёплую солёную жидкость. Поднявшийся ветерок раздувал пламя костров, разведённых из разбитых ружейных лож и сломанных заборов.
Преследовать отступающего врага сил не оставалось ни у кого. Южане диву давались богатству добычи: пушкам, фурам, передкам, горам амуниции и толпам пленных. Толстяк-конгрессмен из Нью-Йорка спрятал жирное брюхо за молодым деревцем, был пленён и препровождён в штаб, где, оклемавшись от страха, начал брызгать слюной и требовать немедленного освобождения, пока солдат из Джорджии не приказал ему заткнуться.
В сумерках южане переправились через Булл-Ран и обнаружили брошенные нарезные Парротты, с огня которых началось сражение. Кроме тридцатифунтовиков северяне оставили победителям двадцать шесть других орудий и обоз армии, в котором отыскались комплекты парадной формы, предусмотрительно приготовленные для триумфального марша по Ричмонду. Безымянный каролинец гордо расхаживал в парадном облачении полного генерала янки с эполетами, кушаком и шпорами. Карманы мёртвых выворачивались, являя на свет колоды карт, перочинные ножи, расчёски, Библии. Кому-то везло больше, они снимали с трупа золотые часы или кольцо с драгоценным камнем. Фотографии жён, возлюбленных, родителей, детей валялись на земле рядом с телами тех, кого запечатлённым на карточках людям никогда не суждено обнять. Победителям требовалось иное: сигары и деньги, серебро и золото, добротная обувь, крепкие сорочки, ремни, пряжки и оружие. Стихийно возник солдатский рынок, где отличную подзорную трубу можно было купить за доллар, саблю – за три, пятидесятидолларовый револьвер – за пять-шесть. По рукам ходили порнографические фотокарточки с обнажёнными кокотками из Нью-Йорка и Чикаго. Набожные, плюнув, отворачивались, остальные с интересом рассматривали белые дебелые телеса северных дамочек не столько из похоти, сколько примеряя на себя мысленно роль завоевателей богатого Севера, где такие вот роскошные дамочки и такие вот роскошные интерьеры. Хирурги победителей работали бок-о-бок с врачами побеждённых в полевых лазаретах, устроенных на фермах. Во дворах росли горы ампутированных конечностей, умерших складывали штабелями, как дрова, чтобы похоронить утром.
Смеркалось, а Джеймс Старбак был всё ещё свободен. Поначалу он схоронился в буреломе, затем переполз в глубокую канаву. Произошедшее не желало укладываться у него в голове. Как такое могло статься? Поражение! Жалкое, горькое, непредставимое! Как Господь допустил это? Неужто Он отступился от верных?
- Я бы на твоём месте дальше не пятился, янки. – раздался сверху вполне дружелюбный голос, - Там ядовитый плющ растёт. Оно тебе надо?
Джеймс посмотрел вверх. С края канавы за ним без малейшей враждебности наблюдали двое ухмыляющихся парней в серой форме. И, похоже, наблюдали давно.
- Я – офицер. – выпалил он.
- Рад познакомиться, офицер. Я – Нед Поттер, это Джейк Спринг, и мы ничем не хуже вас, северян. У нас тоже есть свой Эйб (
Джеймс выпрямился, отлепил от мундира пару мокрых прошлогодних листьев, стряхнул ряску.
- Моё имя… - начал он и запнулся.
Что случится, когда они узнают, что он сын того самого Элиаля Старбака? Линчуют? Или сделают с ним одну из тех ужасных вещей, которым, по словам отца, подвергали на Юге негров и аболиционистов?
- Нас не колышет твоё имя, янки. Мы интересуемся насчёт твоих карманов. Я, Джек и Эйб не очень-то забогатели сегодня. У двух ребят из Пенсильвании, которых мы взяли в плен до тебя, на двоих нашлась одна кукурузная лепёшка и три цента. - дуло нацеленного на Джеймса ружья качнулось, улыбки стали шире, - Давай поднимайся к нам и отжаль для начала нам свой револьвер.
