Лола сделала несколько шагов. Она совершенно потерялась во времени и пространстве и не знала, какое направление выбрать. Прошла не глядя мимо своей машины.
Лола понятия не имела, сколько народу было в метро. Из-за Бертрана. Он был в черной рубашке с закатанными рукавами и темно-синих джинсах, держался отстраненно, но смотрел на нее и все видел. Бертран дожидался момента, когда сможет обнять Лолу посреди скрипевшего и жалобно стонавшего вагона. Зазвонил телефон, она не ответила. Их толкали, они смотрели на свои отражения в стекле и обнялись только через четыре остановки от улицы Эктор. Прошла тысяча часов, они вновь вдохнули аромат парижских улиц, и случилось это на исходе жаркого июньского дня.
– Есть хочешь? – спросил он, думая о том, кто пытался до нее дозвониться.
Ответа он не дождался – на этот раз Лола ответила на звонок.
– Да. Да. Нет. Я не смогла. – Она сделала паузу и посмотрела вслед Бертрану, вошедшему в кондитерскую. – Как все прошло?
Молодой человек взял им по два пирожных – с малиной, шоколадом, клубникой, две бутылки воды, ложечки, салфетки и два кофе без сахара на вынос. Лола еще разговаривала, и он остановился метрах в двух от нее. Франк вернулся живой-здоровый и даже успел пообедать с клиентом. Она убрала телефон и улыбнулась. У Бертрана сладко заныло сердце, и он снова взял ее за руку, а сделав десять шагов, обнял за талию. Через двести метров они вошли в парк Бют-Шомон, где Бертран знал каждый уголок.
– Я снял здесь не один репортаж.
– О?..
– Понемногу обо всем. О деревьях. О моде – давно. О двух свадьбах. – Лола улыбнулась, и он поцеловал ее. – Я тысячи раз фотографировал крестины и свадьбы с тех пор, как впервые взял в руки камеру. Снимал церемонии соседей и приятелей. Многие успели развестись… – Лола не отвела взгляд. – Бывала здесь?
– Да. На экскурсии. Когда училась в школе.
– Значит, видела грот и озеро.
– Храм Сивиллы. Мостик.
– Все. Кроме… него. – Бертран указал на стоявшее чуть поодаль дерево – очень высокое, с пышной овальной кроной – и назвал его вязом.
– Возраста не знаю…
Лола подошла к латунной табличке у подножия великана. Бертран прочел вслух:
– 150 лет.
Она погладила ствол, он задрал голову и посмотрел на верхушку.
– Сто пятьдесят лет, – повторила она.
– В вышину – метров тридцать, не меньше.
Лола устроилась в тени. Бертран распаковал пирожные. Они поели, и она рассказала о работе сестры, не называя ее по имени, описала, как девочка готовит, как живет «здесь и сейчас». «Моя сестра – чрезвычайно одаренный человек». Бертран улыбнулся. Лола наклонилась, чтобы поцеловать его.
– Хочешь еще кусочек вот этого?
– Давай. Пирожные твоей сестры вкуснее?
– Намного.
Она первой растянулась на траве. Он налил на ладонь воды, зачесал волосы назад, сел, погладил ее по ноге.
– Ты никогда не ходишь к парикмахеру?
– Хожу. К парикмахерше. Как раз сейчас мне следовало сидеть в кресле.
– Ты не отменил?
– Я – необязательный говнюк.
– Надеюсь, мастерица не рассердится.
– Она не злюка… – Пальцы Бертрана наткнулись на подол платья и замерли.
– Где ты его купила?
– В Лондоне.
Лола хотела было признаться, что ни разу не надевала этот наряд, но передумала. Села, сделала глоток воды. Он допил кофе – свой и ее.
– Черт, как жарко… Ты, случайно, не знаешь, почему я надел черную рубашку?
– Потому что она тебе очень идет.
Бертран опрокинулся на спину, расстегнул пуговицы. Вяз тихонько шелестел листьями. «Ее глаза наверняка никогда не бывают такими темно-зелеными…»
– Хотела бы дожить до ста пятидесяти?
– Не знаю. А ты?
Он не ответил. Закрыл глаза. И вдруг прошептал:
– Я, пожалуй, посплю минут пять.
– Я тоже.
Бертран раскрыл ей объятия, она колебалась, и тогда он за руку притянул ее к себе, даже не открыв глаз.
Они проснулись. Рубашка Бертрана промокла на груди, там, где лежала голова Лолы, ее волосы слиплись от пота. Она села и залпом выпила половину оставшейся воды. Причесалась.
– Поцелуй меня, – прошептал он. – Хочу тебя…
– Сначала поужинаем.
– Что будем есть?
– Все равно, но не горячее.
– И ледяное пиво?
– Да.
– Пошли.
