Моя. Да. Вот теперь Ассоль принадлежала мне. Вот теперь мне действительно плевать, играет она очередную роль или проживает свою жизнь, говорит правду или откровенно лжет. Потому что она уже от меня никуда не денется. Моя в самом примитивном смысле этого слова — когда я могу сделать с ней что угодно и когда угодно, и никто и никогда об этом не узнает. Понимает ли это сейчас моя девочка? И насколько страшно ей от этой мысли?
Я смотрел на нее и думал о том, насколько она похожа на куклу. На такую заводную, говорящую. Возможно, когда-нибудь научатся производить именно таких: живых кукол, которые двигаются и разговаривают как люди. Возможно, они даже будут есть и справлять нужду, возможно, они будут петь и танцевать почти как настоящие женщины. Пока я только видел обратное: как становились бездушными куклами живые люди. Красивые, со звонким мелодичным смехом, с отточенными грациозными движениями, живые на вид и мертвые, полые внутри. Когда-нибудь, возможно, отпадет надобность в таких вот скучных красивых пустых куколках, которые легко заменялись одна другой. Сколько подобных сменил я сам? Несчетное множество. До фига. Одна ломалась, покупал другую. Тех, которые не разбивались при первом использовании, предпочитал разрушать сам. Ведь это единственное, что мне было интересно делать с ними: проверять, насколько быстро сломается очередная красавица с аккуратным носиком и словно нарисованными чертами лица. К сожалению, все они оказывались слишком хрупкими.
Мне нравилось наблюдать за ее реакцией. Нравилось видеть, как сменяются на ее лице одна за другой эмоции… и вот я уже с раздражением ловлю себя на мысли, что готов многое отдать за то, чтобы влезть в ее маленькую головку и узнать, что она думает обо мне. Точнее, узнать, КАК она думает обо мне. Чувствует ли ту же ненависть, что во мне бьется в ритме пульса. Тук-тук… монотонными ударами. Ровными, короткими. Тук-тук… к каждому безмолвному слову, бьющемуся в черепной коробке. Вопросы. Так много вопросов к ней, и четкое понимание — мне не нужны ее ответы. Они не способны повлиять более ни на что. Прошло время, когда я жаждал, я алчно жаждал каждый из них. Каждый ее правдивый ответ на мои вопросы. О, когда-то у меня даже был список таких вопросов, пронумерованный, хорошо обдуманный, не раз переписанный. Я хотел отдать его ей, ткнуть в лицо и потребовать отчета по каждому пункту. Нет, даже не так. Я собирался выцарапать эти ответы, выдрать их любой ценой. И я сжег его. Сжег, потому что однажды просто понял: я не услышу истины от нее. Даже если сумею поймать, а я был уверен в том, что сделаю это рано или поздно. А потом вдруг словно удар по голове — а мне не нужны ее ответы. Мне не нужны причины ее поступков. Сделала, как сделала. Смогла обмануть — молодец. По хрен, в каких целях, смогла использовать, — именно она и права. Это была ее победа. Тогда. Потому что все же наша игра состояла из двух таймов, и теперь настало время моего хода. Настало именно тогда, когда пропало желание выяснить что-то из того, нашего с ней общего прошлого. Нет, оно не испарилось неожиданно, оно погибало долго и мучительно, пока не сдохло, оставив после себя вонь прогнивших насквозь останков из веры и какой-то нелепой надежды, что имеет значение все, что она скажет. Не имеет. На самом деле не имеет. И она сама больше не имеет для меня никакого значения. Та девочка… моя обворожительная, моя ослепительная девочка, связь с которой стала наркотиком иного уровня… сверхзависимостью, той самой, унизительно-непрерывной, когда даже возможность о расставании казалась катастрофой… та девочка ведь была не больше, чем плодом моего воспаленного, моего больного сознания. Я сам себе придумал ее, попавшись на лживые речи ребенка с кукольной внешностью. Это на самом деле оказывается очень просто сделать — вот так ошибиться, поверить, когда сам ты моральный и физический урод. Впрочем, она ведь не виновата в том, что я родился таким. Смогла использовать мои слабости себе на пользу — умница, девочка. Теперь все же пришло время получать по заслугам. Нет, моральные уроды не становятся вдруг красавцами, они превращаются в самых страшных монстров именно в тот момент, когда разочаровываются в близких людях. Ассоль не повезло. Моим злейшим врагом и самым близким человеком была именно она.
Дьявол… если бы я знал, что переживу еще не одну сотню таких катастроф. И ведь я не могу обвинить ее в этом. Насколько бы хороша она ни была в своей лжи, это всецело моя ошибка. Это я облажался и повелся на ее обман. И именно поэтому пульсация ненависти в голове увеличивается, бьется активнее, причиняя уже едва ли не физическую боль, заставляя впиваться кончиками пальцев в виски, чтобы утихомирить эту тварь внутри. Тук-тук… тук-тук… тук-тук…
