– Сгинь, пропади! Опять тебя, шельму, лихо принесло! – неожиданно раздался остервенелый рык старика, и ошеломленный Пеппо почти физически ощутил, как навстречу рванулась оглушающая волна ненависти, настоянной на животном страхе. – Снова по мою душу, чума гнилоутробная? Все тревожитесь, не улизнул ли раньше срока, все ли муки принял? Да сколько ж вам толковать, упырям! Не было меня в тот день в замке, не ведаю я, с какого лешего графу помирать вздумалось во цвете лет!
Онемевший подросток стоял перед беснующимся калекой, не понимая, что сказал не так, чем вызвал такой непримиримый шквал ярости, и тщетно пытаясь вставить хоть слово. А Таддео перешел на визгливый вой:
– Ты давай, давай, поганец, власы-то со лба откинь, дай на рожу твою лукавую поглядеть! Ишь, сатана! Молод, ладен, очи в пол! А только печати-то не скроешь, как ни вертись! Пошел прочь, нечистый! Катись отседова, сейчас сестер с кадилом позову!
– Мессер Таддео, но я вовсе…
– Я сказал, пошел к чертям! – Рык старика заглушил лепет Пеппо, вновь срываясь на удушливый кашель, раз за разом раздиравший изнуренное болезнью тело. Аркебузир еще пытался что-то выкрикивать, но лишь захлебывался кашлем, злобно подвывая, а тетивщик в смятении все так же стоял на месте, обескураженно пытаясь сообразить, какое его неосторожное слово вмиг обратило уже наладившийся разговор в нелепый и уродливый спектакль.
Под градом сыплющихся угроз и оскорблений он медленно отступил назад, чувствуя, как пылает лицо. И вдруг ясно и остро ощутил, что со всех сторон его жалят взгляды. Взгляды недоуменные, взгляды злые, осуждающие, испуганные, брезгливые. Они, будто туча разъяренных ос, вились вокруг под неистовый вой старика, впиваясь в каждый дюйм тела.
– Господи, – прошептал Пеппо, – господи, за что?..
Никто не гнался за ним по темной улице, мушкетные пули не стрекотали у висков, и даже плеть не впивалась в плечи звонким свистом. Но отчего-то никогда еще он не был так напуган, беззащитен и унижен, как сейчас, стоя, словно на эшафоте, под прицелом сотни взглядов, пока полубезумный вой клеймил его за какие-то неведомые злодеяния. Невыносимо хотелось закрыть руками голову, будто под каскадом камней рушащегося здания, и броситься бежать от этих чужих пронзительных взглядов и хриплого кашляющего воя. Но как вырваться отсюда, где койки заполняют каждый дюйм пространства?
– Позвольте, я провожу вас к выходу! – вдруг пробился сквозь крики отрывистый от напряжения голос, а ладонь охватила чья-то рука. Тетивщик не разобрал, кто так вовремя окликнул его, с готовностью позволяя увлечь себя куда-то вперед и краем сознания улавливая шорох монашеской рясы. Сейчас он без лишних вопросов пошел бы за кем угодно.
И снова были тычки деревянных углов коек, и чьи-то беспомощно-цепкие пальцы дергали за одежду, и липкие обжигающие взгляды жалили спину, а вслед, словно вороний грай, летела полубезумная брань Таддео.
– Да уймись, бесноватый! – донесся до Пеппо чей-то окрик, и вопли аркебузира оборвались хлестким ударом. Подросток машинально сжал пальцы, ускоряя шаги и больно оскребая плечо о какой-то очередной неловко задетый предмет. Гулкий скрип двери прозвучал музыкой для истерзанного слуха. Громыхнули створки, отсекая душный зловонный ад от знойной тишины коридора, и Пеппо в изнеможении оперся о стену, приникая затылком к шершавым камням.
– Благодарю вас, сестра… – пробормотал он и вдруг обнаружил, что все еще сжимает мертвой хваткой руку неожиданной избавительницы. – Простите, – скомканно добавил юноша, выпуская худые пальцы, и тяжело вздохнул.
Монахиня молчала, глядя на тетивщика, и тот вновь ощутил, как внутри запенился стыд пополам с беспомощной злостью, будто под снятым уже с очага котлом снова разожгли огонь. Но на обычный гонор душевных сил не осталось.
– Не смотрите на меня так, – устало проговорил он, – клянусь, я не знаю, из-за чего этот человек набросился на меня. Хотя вы все равно мне не поверите.
– Я верю, – приглушенно отозвался юный голос. – Здесь увидишь и не такое. Таддео очень плох. Он не может ходить, мучается страшными болями, почти не спит. А богадельня – невеселое место. Здесь многие слегка… не в себе. Вам плохо? Быть может, принести воды?
Пеппо раздосадованно ощутил, как вспыхивают уже остывшие скулы. Более привычный к постоянной обороне, он всегда смущался, встречая участие. А взгляд монахини все так же ощупывал его лицо. Он был теплым и боязливым, словно ребенок робко гладил крупную опасную собаку, опасаясь ее разбудить. Вот прошелся по щеке, пощекотал вторую, и тетивщику пришла в голову глупая мысль: нет ли на его лице следов ружейной сажи?
– Нет, сестра, спасибо. Не утруждайтесь… – пробормотал он, вдруг уколотый случайным воспоминанием. Вынырнувшее из взбудораженных глубин сознания, оно все ярче проступало в памяти, будто рисунок на песке, углубляемый пальцами.
– Сестра… – проговорил он, поддавшись этой внезапной мысли, – мне знаком ваш голос. И ваша рука отчего-то тоже.
Теплый взгляд заметался и отпрянул вспугнутой мышью.
