Капрал Фарро оказался ворчлив, но при этом деловит и обстоятелен. Прежде всего он слегка озадачил Годелота известием, что его таинственный богатый наниматель – дама. Затем сообщил, что в особняке постоянно квартируют шестеро солдат, еще шесть живут в городе и являются согласно распорядку караулов. Днем особняк охраняют трое, по одному у каждого входа, а еще один патрулирует периметр, дабы ни один из часовых у входов не отлучался ни на миг. Ночью одного часового ставят на крышу. Черный ход ночью не охраняется, поскольку дверь там наглухо запирают. Есть еще ночной дежурный внутри дома. Герцогиня недужна и подвержена излишней подозрительности, а потому ночью двери ее апартаментов караулит часовой. Но до этого поста допущены всего трое самых проверенных солдат.
– Куда тебя сегодня поставят, парень, я не знаю, Ромоло видней, – гудел Фарро, – но имей в виду: даже если тебя поставили за посудный шкаф в кладовой – стой навытяжку и гляди в оба. Тронулся с места – чекань шаги. Оружие чистить ежедневно, себя блюсти в аккуратности, как девка перед свадьбой. И запомни – во хмелю на глаза полковнику али капитану и носа не кажи. Никаких раздоров промеж своих – знавал я неплохих и отважных ребят, кого за пьяную драку его превосходительство на улицу выгонял без гроша. Сегодня портной пожалует, мерки с тебя снимет. Ее сиятельство герцогиня, храни ее Господи, скупердяйства не терпит, сама обмундирование покупает, чтоб никто у ее дверей вороной щипаной не торчал. Но гляди, сукно добротное, береги на совесть. А теперь ступай, клинок отполируй, мушкет отладь. Твой караул – с полуночи и до шести утра.
…Оставшись в одиночестве, Годелот погрузился в кропотливую чистку оружия, а это монотонное занятие прекрасно способствует раздумьям. Тем более что после отвратительного докторского зелья в голове порядком прояснилось. А поразмыслить было о чем.
Если что-то шотландец и знал наверняка, так это то, что солдатский хлеб никогда не бывает легок. Лежащий же на столе договор, подписанный твердой рукой полковника, обещал несказанные блага. Однако вместо восторга на дне души ворошился вопрос: где же подвох в этой блестящей перспективе? Или же в Венеции просто заведено так щедро платить наемникам?
Погруженный в эти раздумья, Годелот еще раз придирчиво отряхнул колет и мрачно оглядел дешевое сукно. Легко сказать, «блюсти в аккуратности». Злоключения последнего времени все равно придали ему вид бродяги, сколько ни чисти потрепанную одежонку. Нашаривая в суме гребень, он вдруг остановился, пошире растянул ремни и поглядел внутрь. Надо же. Вчера ему было не до того, а с утра он в спешке не заметил, что в суме слишком просторно. Злополучного шлема не было на месте.
В половине двенадцатого Годелот уже стоял во внутреннем дворе, ожидая капрала. Немного погодя появились еще трое солдат. Шотландец скользнул взглядом по черным дублетам. Это были рядовые, отдавать им честь не полагалось, и Годелот коротко кивнул:
– Здравия желаю, господа.
– И тебе не хворать, – гнусаво и равнодушно обронил высоченный швейцарец с невыразительным лицом, на котором поблескивали маленькие умные глаза.
Второй, кряжистый немолодой вояка, ответно кивнул новобранцу, не опускаясь до разговоров, зато третий подошел к Годелоту вплотную и оглядел, как давеча его оглядывал Ромоло.
– Та-ак… – протянул он с ноткой желчи. – Кукушонок прибился… Не зван… не ждан…
Паузы, которые делал часовой, будто подчеркивали в воздухе каждое следующее слово нарочитым пренебрежением. В зыбких багровых отсветах факелов скуластое смуглое лицо говорившего казалось насмешливым, но в черных глазах сквозила неприкрытая враждебность. Годелот подобрался: похоже, новичка собираются немедля поставить на место. Идти на попятный нельзя, иначе с этого незавидного места выбраться будет очень непросто.
– Что «не ждан», ваша правда, – сухо возразил он, – а вот насчет «не зван» можно и поспорить.
– И-и-ишь ты! – оскалился солдат. – Прямиком от мамкиной юбки, а уже шустер не по годам!
Годелот ощутил потрескивание накалявшейся злости, но ответил так же сухо:
– Моя мать умерла много лет назад. Извольте не касаться ее имени.
Но зубоскал только начал входить в раж, и отпор юнца его раззадорил:
– Вона как! Так тебя, сироту, просто манерам обучить было некому! Не горюй, мы тут все ровно одна семья, мигом тебя под крыло возьмем да обтешем – сам себя не узнаешь! А то белокур, лицом ладен – срамота, то ли парень, то ли девка!
На челюсти Годелота заходили желваки, но тут долговязый швейцарец холодно отрубил:
– Марцино, отстань от мальчишки.
– А ты не лезь, – бросил через плечо Марцино, и в его лице что-то дрогнуло. Он уже набрал было воздуха для следующей тирады, как из темноты послышался голос Фарро:
– Смена караулов. Стройся. Клименте – парадный с канала, Дюваль – парадный из переулка, Марцино – периметр, Мак-Рорк – крыша. Разойтись по постам!
Идя вслед за Фарро, Годелот почувствовал, как его обжег меж лопаток недобрый взгляд.
