В дорогом дублете хорошего сукна Годелот ощущал себя не солдатом, а жуком. Крупным странным насекомым, сидящим под хрустальным колпаком на всеобщем обозрении и вызывающим брезгливое любопытство. Одни однополчане его молчаливо ненавидели, другие почему-то остерегались. Служанки, лакеи, истопник и прочая челядь при виде его обрывали всякие разговоры и начинали суетливо и истово трудиться, будто прячась за хлопотами от взгляда подростка. Одна Филомена не изменяла своей основательной и размеренной манере, продолжая повседневные труды и иногда бросая на него косой неодобрительный взор.
Дом Фонци вообще был странным местом и подчас казался Годелоту заколдованным замком из старинных шотландских сказаний, какими в детстве его развлекал отец. Все здесь дышало богатством, ни в чем не было ни нужды, ни отказа, но казалось, что над всем этим блеском висит низкое серое осеннее небо, сеющее зябкую морось, – тень господского недуга.
Годелот ни разу даже мельком не видел хозяйку, но прислуга говорила вполголоса, никто не позволял себе громкого смеха или песен, и казалось, что в доме царит непрекращающийся траур. Но не заметил юноша и ни одного лица с кислым выражением навязанной чопорности. О герцогине тревожились, будто о родной матери, и в этом беспокойстве не сквозило ни единой фальшивой ноты. Однажды, войдя в кухню, шотландец застал там всхлипывающую прачку, что складывала скатерти в ларь, утирая слезы краем передника. Уже через час он услышал, как лакеи вполголоса судачат, что герцогиня сегодня очень плоха.
Богом этого мирка был доктор Бениньо, единственный, кого допускали к хозяйке днем и ночью и кто умел облегчить страдания парализованной. Челядь преклонялась перед ним, солдаты приветствовали его, как офицера, и даже полковник при редких встречах отвешивал врачу сдержанный поклон. Сам же эскулап не выказывал ни тени высокомерия, был одинаково обходителен с каждым, вплоть до мальчика, выносившего печную золу, и орлиным взглядом следил, чтобы в доме никто даже не чихал.
Словом, двор Каменной Королевы был на свой лад необычен и при других обстоятельствах непременно заинтриговал бы Годелота. Но бывшему кирасиру графа Кампано не нашлось места в этой пышной и мрачной цитадели, так быстро успевшей стать ненавистной ему. Все здесь было чужим, холодным, враждебным. Матовый блеск резного дерева и тусклое мерцание бронзы, одухотворенно-безжизненные лица, глядящие с картин, и высокие окна с цветными орнаментами, словно в церкви. Даже огонь в очаге здесь не испускал должного тепла.
Годелот безмолвно и непроницаемо выслушивал распоряжения капрала Фарро, безупречно чистил оружие, никогда не опаздывал ни к молитве, ни в караул и чувствовал, что совсем скоро выдержка изменит ему.
Он стал молчаливым затворником и все свободное от службы время проводил в уединении своей каморки, никому не показываясь на глаза. Он зачитал «Гверино Горемыку» едва ли не до дыр, но и думать не мог попросить у капитана разрешения отлучиться в книжную лавку. Изнемогая от одиночества и тоски, он рисовал на полях книги щепкой, испачканной в свечной копоти, какие-то бессмысленные узоры, а от подступавших воспоминаний хотелось по-волчьи протяжно и заунывно завыть.
С небывалой прежде силой воскресла боль по отцу, так и не выплаканная в мытарствах недавних недель и застрявшая где-то внутри, как невынутая пуля. Только сейчас он в полной мере постиг глубину своей потери, думать о которой доселе было недосуг. В полутьме своего убежища он позволял прошлому окружать его со всех сторон и находил болезненное наслаждение в душевном самоистязании.
В его воспоминаниях не было ничего примечательного. Однообразная сонная тишина рассветов над замком и такая же бестревожная ночь, верещащая голосами сотен сверчков. Сырой туман, поднимавшийся с озера Лаго Учелли. Скрип крестьянских телег и визгливая брань. Похмельная воркотня Луиджи, отцовские подзатыльники за дурно отбитый выпад, снова отвалившаяся подметка башмака и колет с чужого плеча. Каким все это было скучным, опостылевшим и жалким для жаждавшего подвигов и приключений мальчишки! Чего бы он не отдал, чтоб вернуть все это назад…
Однако та страница перевернулась навсегда, и с этим оставалось примириться. Но была и другая. Не проходило дня, чтобы Годелот не думал о покинувшем его друге, и эти мысли делали одиночество особенно непереносимым.
Где Пеппо? Как выживает в этом большом и суматошном каменном лабиринте? Годелот не сомневался, что друг все равно жив, отчего-то не веря, будто пронырливый слепой авантюрист мог сгинуть в недрах чужого города. Он подолгу вспоминал их разговоры и короткие ссоры, усмехаясь и уже не понимая, чем так раздражал его забавно-колючий нрав Пеппо. Сейчас шотландец отчаянно скучал даже по кривоватой ухмылке тетивщика и чертячьим искрам в неподвижных глазах, неизменно предупреждавших его о надвигающейся перепалке.
