– Сестра, простите, я всего на несколько минут, – проговорил он нескладно. – Я только хотел передать кое-что одному из ваших… подопечных.
Взгляд монахини скользнул по его лицу, но на сей раз не отпрянул.
– Да, конечно, благослови вас Господь… – пробормотала она, откашливаясь.
Пеппо приподнял брови:
– Мона… то есть сестра Паолина! Это вы!
Но девушка уже стряхнула странное замешательство, и голос ее прозвучал с нарочитой твердостью:
– Доброго дня. Джузеппе. Скажите, кому и что передать, я тороплюсь, меня сестры ждут.
Пеппо на миг заколебался, но тут же шагнул к послушнице:
– Сестра Паолина, жив еще аркебузир Таддео?
– Жив, хотя ему это не слишком в радость. – Это прозвучало уже без отчужденности, и голос опять дрогнул.
Тетивщик протянул девушке сверток:
– Пожалуйста, передайте ему. Здесь всего-то пресный хлеб и немного сыра, но я помню, еда его развлекает.
Сухие шероховатые пальцы приняли сверток и торопливо отдернулись, словно Пеппо страдал кожной хворью.
– Вы очень добры к несчастному. Вы правы, у него всего-то и утешения осталось, что еда, а в госпитале она скудна, увы нам. Только вот…
Паолина замялась, но тетивщик понял ее:
– Не говорите Таддео, от кого это. Придумайте что-нибудь.
Послушница помолчала, и Пеппо решил, что сейчас его снова непререкаемо отправят восвояси, но вдруг теплый взгляд, уже не прячась, остановился на его лице:
– Таддео ужасно вел себя с вами. Зачем вы печетесь о нем?
Пеппо закусил губу:
– А как же милосердие к брату во Христе?
Он тут же пожалел о сорвавшейся с языка фразе, прозвучавшей с неприкрытым сарказмом. Но Паолина не отвела глаз:
– Я недавно при монастыре, Джузеппе, и еще не научилась рассуждать, как прочие сестры. Я пока не понимаю, как можно любить ненавидящих меня и молиться за проклинающих. Не научите ли меня?
Губы Пеппо невольно дрогнули – он ощутил, что его только что поставили на место, но его это отчего-то позабавило. Он покачал головой:
– Сестра, я плохой учитель. Сам без колебаний обругаю проклинающего в ответ. Но… не держать же зло на сумасшедшего. Я слышал, его тогда кто-то ударил. А ведь это из-за меня он устроил кавардак.
– Таддео не сумасшедший, – спокойно пояснила Паолина, – он просто ненавидит каждого, у кого две ноги и ничего не болит. А уж в чем его обвинить, Таддео найдет. На прошлой неделе он швырнул глиняной миской в парня, игравшего на лютне. Разбил тому лицо, вышиб два зуба и долго орал, дескать, тот назло ему похваляется, что все пальцы на месте.
Пеппо медленно кивнул:
– Я понимаю. Меня тоже иногда раздражают зрячие.
Паолина замялась, снова смутившись, и суховато отсекла:
– Ступайте, Джузеппе, мне пора. Господь благословит вас за милосердие.
…Уже второй раз Пеппо стоял, слыша, как удаляется шелест монашеского облачения, но на сей раз не торопился уходить. Попытался было подосадовать на неуместное упоминание своего увечья, словно просьбу о сочувствии. Но занимало его вовсе не это.
Почему она здесь?
Пеппо совсем не знал эту девушку. Ему было не до нее в тот ярмарочный день, когда от напряжения жгло в затылке, нервы стянул многожильный узел, сердце обгоняло ритм бубна, и нужно было не сбиться с этого ритма в вихре человеческих тел. Он помнил только тяжелые косы, захлестывавшие его вокруг плеч в разворотах, тепло кукольной талии под слоями ткани и совершенно незнакомый полынно-горьковатый запах. Она отчаянно мешала ему, отвлекая этим притягательным теплом и непривычным запахом, и Пеппо обрадовался, оставшись на площади один. Но было что-то невероятно глупое и глубоко ошибочное в том, что это хрупкое горячее существо заперто в зловонной богадельне, словно маленькая порывистая птица, случайно захлопнутая в необихоженном хлеву.
Удар колокола выдернул подростка из размышлений, он машинально встряхнул головой и медленно двинулся по улице прочь от церкви.
Подошла к концу вторая неделя службы. Годелот получил новое обмундирование, первые в жизни сапоги и первое жалованье, а вместе с этими благами – твердое ощущение, что готов сунуть голову в петлю. Всего два месяца назад он расхохотался бы в лицо любому олуху, который сказал бы ему, каким бременем окажется несбыточная мечта. Теперь взамен дешевой камизы с обтрепавшимся воротом и подштопанными локтями у него были рубашки тонкого полотна, в кармане водились деньги, а свечу для чтения разрешалось попросту взять в кладовой, ни у кого не выпрашивая.
Из провинциального сироты он стал наемником венецианской аристократки – поистине головокружительный взлет для едва оперившихся крыльев! Только лучезарная улыбка удачи на поверку обернулась кривой гримасой уличного пьяницы.
