И только тут до меня дошел подлинный смысл, скрытый в пиратской символике. Оказывается, нас оповещали о том, что сегодня вечером взамен чопорной степенности и благообразных манер от нас ждут разнузданного легкомыслия и безграничной веселости, потому что и ужин, и следующий за ним карнавал были призваны воскресить в нашей памяти славное прошлое вольнолюбивых морских разбойников. А что это есть, как не общий праздник, выстраданное чудо, по которому так тосковала моя душа, целый день блуждавшая по унылым закоулкам России! Один лишь перечень блюд пиратского ужина создавал праздничное настроение. Привожу его без купюр: бомженина, железобекон, мозги компостированные, скат электрический в песке (порциями по ПО и 220 V), сапогетти с тиной, торт с кремом для нормальной и жирной кожи, мазутная жидкость, напиток «одноглазый кашалот», шампанское с глушителем, морская вода в ассортименте и в конце — пожелание приятных ощущений в желудке.
Да, такое меню ко многому обязывало. И в первую очередь следовало позаботиться о соответствующем маскарадном наряде. Но что же у меня было под рукой? Врангелевские вельветовые джинсы, шелковые рубашки, строгий вечерний костюм, найковские шорты, белая и черная бабочки, легкие парусиновые брюки, белая фрачная сорочка… И что себе думает Мирыч в отношении моего гардероба? Ну совершенно надеть нечего! Хоть вообще на ужин не ходи! Меня охватило отчаяние.
Первой конструктивной мыслью было отправиться в ресторан в том виде, в каком я уже находился, то есть в плавках и шлепанцах на босу ногу. Ведь, собственно, именно в таком виде я и собирался преодолевать обуявшее меня уныние в баре «Лидо». Впрочем, по меньшей мере три фактора удерживали меня от принятия подобного решения. С одной стороны, его очевидная простота, сулившая мне непременную встречу с аналогичным образом разодетыми корсарами; с другой стороны, в ту минуту, когда я принял первоначальное решение, то есть тогда, когда я, подобно сахарному арбузу, привлекавшему своей сладостью назойливых ос, был окутан роем печальных мыслей, мне было не до того, чтобы раздумывать — в каком виде я появлюсь в баре «Лидо»; ну и наконец, тогда всеобщее веселье казалось мне бесплодной фантазией, в то время как сейчас — совсем другое дело.
Мой взгляд упал на постель, где были раскиданы Мирычины шмотки. «А почему бы и нет? — подумал я. — Броско, оригинально, в лучших буффонадных традициях мужского праздничного костюма для театральных капустников. С этой минуты можете называть меня Дафной».
Так, для начала немного макияжа — тушь, тонированный крем, румяна, помада. Уже неплохо. Далее. Верх… — без верха, середина и низ — пестренький сарафанчик. Чтобы предупредить кривотолки, будто бы данный наряд выдержан в чересчур уж скупом убранстве фасонов и красок летнего крестьянского облачения женщины, собирающейся на жнивье, и бесповоротно пресечь клеветнические измышления по поводу того, что русской женщине и надеть-то нечего в разгар страды или в период работы на гумне, — я натянул поверх сарафана — пусть теперь кто попробует усомниться! — французский лифчик. Но особо ценной находкой в моем одеянии служила скромная зеленая косыночка, перетянутая концами на затылке, с которой я связывал основные надежды, рассчитывая на то, что она придаст мне завершенный образ юной девушки, зеленеющей на краю несжатого поля подобно одинокой березке в степи.
Для большей убедительности созданного образа, так сказать в качестве последнего штриха, я нанесла под глаз темную мушку, мол, знай наших, я девушка непростая, и поди меня еще разгадай. Оставшись довольна собой, я взяла сигареты и зажигалку, и только тут обнаружила, что мне их некуда положить, — в моем крестьянском сарафане, предназначенном для жатвы и молотьбы, итальянский дизайнер не предусмотрел карманы. Тогда я засунула их в понапрасну пустующий лифчик, что плотно облегал мое грубое девичье тело, — по каждому предмету в отдельную чашечку. «Ну вот, — сказала я себе, — теперь и в ресторан не стыдно заявиться».