— А хоть куда! Причем, обрати внимание, — не просто с непредсказуемыми, а вовсе нежелательными последствиями.
— Ой, только не надо меня пугать. Как-нибудь и это переживем, не впервой.
— Экий ты эгоист, однако, — пошел он уже на попятную, сам, должно быть, испугавшись губительных последствий своего подстрекательства по отношению к близкому соратнику по партии. — Ты-то, может, и переживешь, а о других ты подумал? О народе своем ты подумал? Нет? Вот так всегда получается — чуть что, так мне приходится за тебя думать, — протараторил он с обидой.
— А я по-твоему кто? Разве я — не частица народа?
— Ха-ха-ха! Вот же рассмешил! Да какая ты частица! Народ, можно сказать, превозмогая летнюю усталость после хлебоуборочной страды, как папа Карло, горбит сейчас спину на посадке озимых, вовсю уже, небось, вкалывает, готовясь к зимнему отопительному сезону, а ты что делаешь — в средиземноморских круизах прохлаждаешься! Не дело это, не дело, товарищ! Давай-ка лучше — укутайся потеплее, надвинь плотнее шапку на голову и возвращайся на Родину, присоединяйся к народу, к его повседневным заботам и чаяниям.
Слушая его увещевания о приобщении к ратному труду по основному месту службы, я вдруг вспомнил эпизод из одного испанского фильма, в котором герой после недолгих раздумий принимает предложение об устройстве на работу в местную тюрьму, где открылась вакансия на должность исполнителя смертных приговоров, проще — палача. Я живо представил себе сцену, когда по длинному тюремному коридору движется процессия из представителей тюремной администрации, судебного пристава, священника и осужденного на казнь арестанта, что с мужественным видом твердо шествует в окружении надзирателей. А за всей этой толпой еще два здоровых бугая из охраны волокут под белы ручки всяко упирающегося несчастного героя на его штатное рабочее место.
— Ну, это у него с непривычки, — легко прочитав мои тайные мысли, успокоил меня однопартиец, — скоро пройдет, и, даст бог, уже дальше всё пойдет как по маслу. Да и тебе ли жаловаться! Можно подумать, ты первый раз возвращаешься на Родину!
— Да нет, конечно, не первый, но знаешь — такая порой вдруг серая тоска заполняет душу, так всё скручивает изнутри от ощущения предстоящих безрадостных и холодных будней, что не помогает даже нежная теплота любящей женщины и искреннее участие близких друзей, которых я, как незваный гость, вынуждаю проявить гостеприимство не хуже — да простят меня соседи по Федерации — доброго татарина. И мне кажется, будто со мной происходит нечто странное. Будто я, дабы снять с них эту непомерную ношу и без посторонней помощи унять в себе душевное томление, облегчить боль, разгрузить душу, словно юный мичуринец, не дожидающийся милостей от природы, переналаживаю свои внутренние органы так, чтобы сердечный насос функционировал уже не только для перекачки крови, но и доставлял из переполненной и страдающей души в пустующее сознание смешанные с кровью сгустки душевной слизи, которые моему мозгу под действием остаточных ферментов мышления предстоит оплодотворить в полноценные зачатки нового сознания. И вот уже частично освобожденная душа не дает покоя моему измененному сознанию, будоражит его, заставляет думать, сопоставлять, анализировать, подталкивает к заумным разговорам с самим собой в надежде на то, что мне удастся объяснить причины своего состояния и найти выход из создавшегося положения.
— Во-во, я же говорил — типичная ломка сознания с крайне нежелательными последствиями. Вот что значит не предохраняться, подзалететь — как нечего делать! Ушанка, видите ли, ему давит! А уж по недосмотру беременное сознание наверняка вылупит такого монстра, который, вместо того чтобы радовать своих родителей первыми гортанными криками «агу-агу», сразу же начнет шпарить на английском языке вроде как самим сочиненную еще на стадии развития зародыша «Декларацию прав человека» и настаивать на немедленном переустройстве отношений с государством и обществом, вплоть до освобождения личности от кабального духовно-нравственного наследия нации. — Он сделал короткую паузу. — Нет, брат, лучше семь раз отмерить, прежде чем пускаться по заграницам!
— Так ведь и дома то же самое, так же душа ноет, буравит мозги, ну разве что не так остро.
— А ты ее, мамочку, водочкой. Ну а чтоб тебе сейчас полегчало, начни с капитанского коктейля. Что там у вас сегодня?
Я потянулся к программке дня.
— Коктейль «Mimosa».
— А состав?
— Шампанское с оранжадом.
— Да, не густо, — разочарованно заключил он. — И о чем думает ваш капитан в такой ответственный момент, на пороге свидания с Родиной, — ума не приложу!
— Тут еще, кажется, — робко мямлил я, разглядывая листок, — что-то такое говорится про сегодняшнюю послеобеденную распродажу на прогулочной палубе спиртных напитков по сниженным ценам.
— Ну-ка, ну-ка, а чуть поподробнее, если можно.
— Виски, джин, скотч, ром, текила, ликеры…