И покуда Толян еще не поднялся, даже не разомкнул утомленные веки, а лишь едва слышно, дабы не осквернить своим страстным эмоциональным надрывом божественную тишину, вдруг воцарившуюся с момента окончания Надиного завода, прошелестел пересохшими губами: «Гори она огнем, эта дойка!» — я постараюсь завершить описание своего путешествия по Средиземноморью. Но для этого мне придется разбудить всё же Толяна, ибо самому себе я страшусь задавать те каверзные вопросы, на которые только он способен осмелиться. А чтобы Толян не затаил на меня обиду как на виновника своего пробуждения, я это сделаю понарошку, в своем писательском воображении, и, понятно, лишь тогда, когда уйдет Надя. Не хватало мне только, чтобы они еще и в книжке схлестнулись!
— Толян! — кричу я ему в ухо. — Вставай, задрыга, вот он я, весь перед тобой, режь меня по-живому, бей меня наповал, задавай свои каверзные вопросы!
Толян испуганно продирает глаза, с опаской оглядывается по сторонам и, обнаружив, что Нади нет, облегченно вздыхает, затем плутовато прищуривается одним глазом, будто целится в меня, и спрашивает с подковыркой:
— Ну что, Мишка, много ли чего повидал? Есть ли жизнь подале Весьегонского района?
— Видишь ли, Толян, — отвечаю я, — оказывается, за пределами России лежит огромное земноводное пространство, участки суши которого населены разноговорящими людьми, чей уровень материального достатка несколько отличается от нашего, а заботы о демократических преобразованиях отнюдь не являются первостепенными. Это наблюдение я в первую очередь адресую тем, кому не довелось побывать за границей, кому вообще дальше Тверской области выбираться не приходилось и кто наивно полагает, будто ниспосланные нам «сверху» гражданские права, многопартийность и свобода прессы являются только начальным, подготовительным этапом на пути к подлинной, буржуазной демократии, а также тем, кто по простоте душевной считает, что наличие Конституции гарантирует нам указанные права, а сам гарант — лично в ответе перед каждым из нас за их неукоснительное соблюдение. Понятное дело, что я не могу согласиться с таким упрощенным подходом к оценке развития российской демократии. Имеющиеся на сей день в России права и свободы отражают не начальный и подготовительный этап эволюционирования демократии, а ее конечную, высшую и последнюю ступень. Столь лестный отзыв о степени развития российской демократии — как-никак высшая ступень! — возможно, Толян, покажется тебе чересчур хвалебным, несколько преувеличенным, а то и просто нескромным, но выразиться иначе, менее определенно, мне не позволяет богатый исторический опыт российского сознания, для которого нет ничего более святого, чем радение об укреплении государственности и сильной власти, поклонение перед родовым, наследственным богатством и презрение к богатству нуворишей и свежеиспеченных олигархов как и вообще ко всему, что исходит от материального мира, — мира, где нет места созерцательному покою. Что же касается конституционных гарантий… ну что ж, это дело нехитрое — гарантировать то, чего нет!
Толян смотрит на меня с лукавой улыбкой и, желая половчее поддеть, так, чтобы теперь уж свалить наверняка, лупит зарядом кучной дроби сразу из двух стволов с безжалостностью заправского охотника:
— Ну а тем, кто побывал за границей? что ты им скажешь?
— Тем, кто побывал за границей? — повышенным тоном переспрашиваю я, чувствуя, как нервный тик подергивает лицо.
— Да, — голосисто вторит мне Толян, — тем, кто побывал…
— Тем, кто прозрел настолько, что открыл для себя неведомый ранее путь? — еще громче вопрошаю я, отмечая краем помутненного сознания, как тик сменяется припадком истерии.
— Да! — почти кричит Толян. — Кто прозрел и открыл…
— Новый, русский, точнее, евразийский путь вхождения России в мировое цивилизованное сообщество? — стервенея, голошу я. Кровь ударяет мне в голову, и вот-вот ее разорвет.
— Д-а! — диким ревом отзывается Толян.
— Тем, кто ратует за признание либеральных ценностей и сохранение православной веры в божественный промысел? — захожусь я в надрывном крике.
— Им, Мишка, им! — стараясь перекричать меня, надсадно рвет глотку Толян. — Что ты им скажешь?
— Тем, кто надеется приобрести западные экономические блага и одновременно сберечь славянскую ментальность? — уже истошно ору я, окончательно теряя контроль над собой.
— Им, тудыть их в качель! — срываясь на фальцет, в самозабвенном исступлении дерет горло Толян.
— Тем, кто призывает трудиться по-западному, а любить по-русски? — как безумный горланю я, рискуя порвать голосовые связки или оглохнуть от собственного крика.
— Д-а-а-а! — выпучив глаза, осатанело вопит на всю округу Толян. — Им, Мишка, им самым! Ети их в дышло! Оглоблю им в рот!
И тут я чувствую, как запал моей звериной злобы внезапно иссякает, ее сменяет саднящая тоска, внутри становится пусто и муторно, гнев проходит, остается одна неутолимая печаль, приправленная горечью. Обессиленный, я вяло говорю:
— Ну что мне им сказать, дуалистам моим перекошенным? Я сам такой!