— Ну, это ты уже чересчур хватил, — примирительно остужал я себя. — Ты пойми: несмотря на разрушительный гнев в наших сердцах и политический хаос в головах, вот уже в третий раз мы избираем себе президента путем всенародного демократического голосования. Ведь ничего подобного раньше не было. Точнее сказать, было, но эти единичные случаи отнюдь не портят наметившуюся ныне устойчивую тенденцию.
И действительно, припоминал я, как после подозрительно скоропостижной кончины царя Федора и случившейся несколькими годами ранее менее сомнительной смерти царевича Дмитрия — следственная комиссия официально признала, что царевич сам себя зарезал в припадке падучей, играя со своими сверстниками в ножички, — на престол взошел Борис Годунов, избранный по воле народа всем Земским собором — по десяти выборных от каждого города. Да и то сказать — взошел! Его еле упросили: угрожали отлучением от церкви, стращали запретом на совершение духовенством литургий; и только боязнь греха, что падет на его упорствующую душу, и толпы народа, криком умолявшего Бориса венчаться на царство, заставили его наконец согласиться. А уж насчет средств для достижения всенародной воли, направленной на демократические преобразования, — и вовсе можно не волноваться, тут судьба благосклонно предоставляет нам широкий выбор, начиная с уже упомянутого неосторожного обращения с острыми режущими предметами и кончая — согласно манифесту Екатерины — геморроидальной коликой, что неожиданно подстерегла Петра III, или апоплексическим ударом, что коварно настиг его сына — императора Павла Петровича, как указано в обнародованном сразу после кончины отца манифесте Александра I.
Но что мне эти исторические аллюзии, когда я вбил себе в голову, что нищета, мол, не лучшее поле для демократических посевов, что время для демократии еще не пришло, и перспективы для нее в России сейчас не самые радужные.
— А когда у нас вообще были хоть какие-то перспективы, тем более радужные? — отвечаю я себе в форме вопроса.
Однако и этот сильный довод меня почему-то не убеждает, и я продолжаю упорствовать, говоря о том, что, мол, коллективная психология мышления, единомыслие хороши для войн и восстановления разрушенного хозяйства, а в мирное время при построении демократического общества они служат помехой поиску новых социально-экономических путей развития.
— Ой мне эти глупости! — хватаюсь я обеими руками за голову. — В состоянии мирного времени мы пребываем лишь номинально, фактически же — мы никогда не прекращали военных действий, ведя нешуточную борьбу то с пережитками капитализма, то с каким-нибудь уклоном, то еще с чем-нибудь, но всегда за светлое будущее. Да, коллективная психология мышления и массовое сознание отражают демократию большинства. Ну и что? Именно на сознание большинства, имеющего свое большевистское представление о демократии, и будет опираться вновь избранный президент, в лице которого это самое большинство спит и видит достойного выразителя народного единства и символ национальной независимости. Ведь, если ты заметил, Отечество — снова в опасности, международный терроризм — не дремлет, посягая на самое святое — целостность и независимость нашей Родины.
Но и на этот раз мои весомые доводы не оказывают на меня должного воздействия, и я продолжаю что-то бубнить про нами же вскормленный международный терроризм, про какое-то там своеволие большинства над меньшинством, про компромисс между властью и народом, для которого узаконенной охранной грамотой, уберегающей его от произвола властей, как раз и служит демократия, про опасность авторитаризма, прикрывающегося принципом единовластия как основания государственной силы и порядка, про…