— Бесполезно, — с насмешливой миной спустил пешком на землю витавшую в сказочных грезах активистку мой сосед с шестого этажа — Серега. — Лифт уже третий день не работает. Теперь он разве что к ночи доберется до хаты.
Будто из самого чрева активистки раздались приглушенные причитания:
— Боже святый, мамочка родная! За что мне это? В чем я провинилась?
Спасительницей положения вновь выступила баба Катя:
— Скоро Нинка его должна с работы вернуться. Вот тогда и заберет.
Однако Серега был неумолим. С надменным видом он отбивал атаки бабы Кати, как я сам всего лишь несколько минут назад чуть ли не врукопашную сражался с натовскими оккупантами и исламскими фундаменталистами.
— Ну конечно, — сказал он с сардонической непреклонностью, — вот вдвоем они как раз и составят спитый дуэт из парного катания. А-ля Белоусова с Протопоповым. Тогда и поддержка, и синхронное вращение, и дорожка шагов — всё будет как у взрослых! Держу пари, что Нинель не уронит честь семьи, не ударит в грязь лицом и будет достойна своего избранника.
Активистка держалась из последних сил, мечтая упасть в обморок как о несбыточном счастье, сулившем ей избавление от дальнейших мук, но позорно грохнуться наземь мешало плотное кольцо обступавших ее сочувствующих женщин.
Принимая во внимание нашу общую симпатию к «Спартаку», налагавшую на меня определенную ответственность за поведение Юрца, я решил, что пришла пора самому уже урезонить распоясавшегося буяна.
— А ведь ты не прав, Юрец, — сказал я медленно и строго. Активистка собрания заметно приободрилась, и взглядом, полным бесконечной надежды, она молила меня о помощи. «Ладно, будет тебе помощь». — Не «Динамо» это вовсе, а «ЦСКА»!
Юрец, занесший было ногу на вторую ступеньку, так и замер в позе цапли, пораженный открывшейся ему сермяжной правдой. Чтобы ему было легче выразить отношение к указанной мною промашке, он преодолел-таки вторую ступеньку, после чего, уперевшись широко разведенными руками о стену и прислонившись к ней спиной, заметил обескураженно:
— Ну, бывает, блин, погорячился.
Потом он вонзил в презренного отставника свой гордый спартаковский взгляд, такой же острый, как отточенный клинок гладиаторского кинжала, стоя на месте дернулся всем телом навстречу толпе, словно она загораживала ему путь к долгожданной свободе, набрал полные легкие воздуха и огласил подъезд и прилегающую к нему дворовую территорию остервенелым, душераздирающим визгом-блеянием:
— Бе-е-е-ей конюшню!! — и уже гораздо доброжелательнее после добавил: — Мишаня! Да дай ты в рог этому старому придурку! А хочешь — я сам ему вмажу? Мы эту тыловую банду засранцев враз в бараний рог скрутим. «Спартак» — чемпион! «Спартак» — чемпион! «Спартак» — чемпион!
Ведущая собрание едва сдерживала приступ подступающей истерики. Мужчины тихо хохотали. Женщины нервно суетились подле норовившей малодушно осесть мешком активистки. Отставник машинально лапал себя по мягкому месту, словно стараясь нащупать кобуру, чтобы привычным движением выхватить из нее табельное оружие. Баба Катя методично осеняла себя крестом в надежде, что вот-вот должна появиться Нинка, и, дай-то бог, окажется она потрезвее Юрца, но, видя застывшую на лице Сереги ухмылку откровенного скепсиса, крестилась скорее механически, чем веруя в это всей душой. Юрец еще силился держаться молодцом, однако запас его жгучей ненависти к болельщикам любой команды, кроме «Спартака», помогавший ему до поры до времени сохранять устойчивость, — был не беспределен. Он, как смертельно раненный гладиатор, медленно сползал со стены на ступеньки. Я…
Ну а что я? Мне тоже было несладко. После того как меня — пытливого ботаника, тщательно изучавшего девственную флору в окрестностях Пальмы-де-Мальорки, с таким игривым озорством осадила нежная девушка с ангельским личиком невинной островитянки, приняв мои неосторожные литературные пассажи за проявление гнусного вожделения, за попытку сексуального домогательства, — всё, что мне оставалось, так это в спешном порядке завязывать с литературным баловством либо плыть себе дальше в сказочном сне и уповать на то, что рано или поздно мой одинокий плот прибьет волной к заветному берегу, и спадет тогда наконец с меня одуряющая розовая пелена упоения вымыслом.
