«Но какой же это вымысел?» — спрашиваю я себя. Ведь не далее как сегодня утром, еще до завтрака, и в этом не приходится сомневаться, я опрокинул для поднятия духа добрую чарку капитанского коктейля «Grass Hopper» (50 г мятного ликера, 50 г ликера какао и чтобы уж до кучи — гору взбитых сливок), — а иначе как? иначе никак! иначе с этим скопищем безудержного восхищения чужой нероссийской жизнью человеку из наших краев просто не справиться, — и спустя некоторое время был доставлен автобусом туда, откуда начал свое сегодняшнее знакомство с новым для меня миром, — в страну волшебных грез, которую по аналогии с ялтинским сказочным заповедником можно было бы назвать «Поляной сказок», если бы не бессовестная притянутость за уши такого сравнения. Общее между Пуэбло Эспаньол — именно так называлась эта страна — и ялтинской лужайкой состояло только в том, что в обоих случаях творцы этих сказок выносили на суд зрителей — праздник, конечно, в том смысле, в каком они его понимали, в остальном же — их ничто не объединяло, отчего указанный заповедник, как скромный знак внимания прирученным посетителям от диких создателей, представал жалкой павильонной декорацией на фоне реальной праздничной громадины, выстроенной в провинции Балеарес. С трепетной любовью к своей истории и культуре испанцы умудрились воссоздать на ограниченном участке земли уменьшенные примерно в соотношении пони к лошади точные копии площадей, дворцов, внутренних двориков, целых архитектурных ансамблей Мадрида, Севильи, Гранады, Толедо… Вся Испания лежала у наших ног.
Досадуя на себя за то, что своей утренней несдержанностью дал повод юной аборигенке усомниться в чистоте моих помыслов, я дефилировал в безлюдной тиши окружавшего меня древнего великолепия Испании с таким невозмутимо отвязным видом, с каким может позволить себе наплевательски относиться к музейным порядкам Пуэбло Эспаньол только гордый и независимый человек великой державы, фрондирующий своей амбициозностью в нарушение указанного стрелками маршрута экскурсионного движения. Я шествовал с той же солидной неспешностью пассажирского поезда Москва — Рыбинск, с какой встречающая его где-нибудь на перегоне в районе Красного Холма стрелочница, как две капли воды похожая на Мирыча, поднимала свой желтый флажок, приветствуя милого сердцу машиниста и успевая при этом вкратце перекинуться с ним последними новостями о погоде, о самочувствии, да и о жизни вообще.
Однако, сколько бы я ни пыжился показной бравадой, меня не покидало стойкое ощущение того, что задолго до Красного Холма, еще в Сонково, пока я в тягостном ожидании наблюдал за перестановкой состава, постепенно теряя ориентиры места и времени, выпадая из реального пространства и потому постоянно спрашивая себя: «Где я?» — я вдруг услышал, как в унисон с биением сердца Гумилевского героя мое собственное сердце так же томно и тревожно застучало в ответ: «Видишь вокзал, на котором можно в Индию Духа купить билет». И я сдал наши билеты до Весьегонска. И мы пересели в курсирующий по весьегонской ветке всего лишь раз в столетие — но, по счастью, именно сегодня! — ярко освещенный огнями курьерский экспресс, который с бешеной скоростью помчал нас туда, куда влекло сердце, но постоянно удерживал разум, бубнивший как заклинание: «Вы чего, славяне! Ополоумели, что ли! Куда вас понесло? Кто вас там ждет? Кому вы там нужны? Да от одного вашего вида тамошние прохожие будут перебегать на другую сторону дороги!» Но это бессмысленное передвижение во времени и пространстве обладало столь завораживающим эффектом, что сойти, отказаться от участия в этом аттракционе — было выше наших сил. И вот с калейдоскопической быстротой замелькали за окнами экспресса страны, города, народы…
Не успели мы как следует насладиться красотами Валенсии, как, проскочив через белый дворик в Мурсии, увитый плющом и усаженный аккуратно подстриженными кустами самшита вокруг разбитого в центре патио фонтана, оказались уже в Андалузии, чтобы затем, поднявшись по ступеням дворцовой лестницы, ведущей от соборной площади Малаги к колоннадной галерее старинного замка в Бургосе, и спустившись с противоположной стороны, ступить уже на земли Арагона. Едва переведя дух в судорожных сигаретных затяжках возле лестничной балюстрады в Сарагосе, мы вновь были подхвачены могучей стихией движения, сначала закружившей нас в лабиринтах узких улочек Кордовы, потом пронесшей сквозь анфиладу дворцовых залов в Саламанке и, наконец, выбросившей в виде скудных останков раздавленного человеческого материала перед вратами этой чудесной страны — в провинции Балеарес.
