— Зачем столько приторного литературного сиропа? — с раздражением пробубнил я, глядя в сторону спрятанной за облаками вершины вулкана. — Прямо какой-то тошнотворно-сладкий ликер! Пора бы и разбавлять научиться. Не можешь, что ли, просто сказать: «Надо, Федя. Надо!»
С такими вот невеселыми мыслями под стать погоде начиналось мое собственное духовное горовосхождение в материальном мире фешенебельной Европы, — не то заурядное восхождение, которое я каждодневно проделываю у себя в Кузьминках, равнодушно следуя через мусорные завалы на шестой этаж к домашним покоям, а, может быть, единственный, самый главный в моей жизни подъем для разгадки собственного «я». Я спрашивал себя: «Хватит ли у меня сил и воли, чтобы выдержать это нелегкое испытание на пути к самоочищению через темный смрад облаков и водные хляби? Хватит ли у меня мужества, чтобы преодолеть эти Дантовы круги ада и узнать великую тайну, окрашенную в божественный цвет бездонной голубизны неба с белоснежной примесью вулканического нимба?» И не находил ответа…
Я был внутренне собран и одухотворен. Моя отрешенность, как проказа, отпугивала окружающих, которые, сторонясь и не подавая руки, готовы были уступить мне место в автобусе. Только Мирыч с героической самоотверженностью жены декабриста, собирающей в дальнюю дорогу своего непутевого мужа, суетилась возле меня, старательно проверяя, не забыл ли я солнцезащитные очки и панамку на голову ввиду предстоящего солнцепека. Люди в автобусе не сопереживали мне, их ничто не удручало: ни западный прагматизм, ни наша восточно-азиатская ментальность, ни — страшно сказать — даже русский перекошенный дуализм. В то время как я, совершив над собой нравственное соборование и попрощавшись на всякий случай с малой Родиной, мысленно готовил себя к Восхождению на вершину духа, к моей собственной Нараяме, для них это был не более чем крохотный фрагмент, всего лишь незначительный эпизод, который в непрерывной череде ярких жизненных впечатлений можно было сопоставить разве что с беглым осмотром Русского музея, где на забаву публике выставили полотно В. И. Сурикова «Переход Суворова через Альпы».
Мы тронулись в путь. Я остекленевшими глазами смотрел в окно, но видел там лишь смутное отражение незнакомой физиономии, на которой была запечатлена вся тяжесть возложенной на меня миссии. Однако по мере продвижения автобуса за черту города оцепенение постепенно спадало, и вскоре человек в окне преобразился настолько, что от его былого возвышенно-одухотворенного облика не осталось и следа, и лицо сделалось узнаваемым, приняв привычное выражение повседневной российской озабоченности и мнимого глубокомыслия.
«И с таким-то обыденно-бездарным выражением лица ты собираешься штурмовать вулкан Тейде? — укоризненно спрашивал я себя. — Ну разве можно превращать высокое таинство морального Восхождения в заурядное по сути и аморальное по своей бессмысленности карабкание по Среднерусской возвышенности! Остался бы в таком случае на судне, побаловался бы капитанским коктейлем дня… — кстати, каков он сегодня? если мне не изменяет память, то „Blow Gob“, состоящий из 20 г водки, 20 г ликера какао и 20 г ликера „Baileys“, — …а уж потом, через недельку-другую, топтал бы себе с суетливой никчемностью эту самую возвышенность или, на худой конец, взобрался бы на Воробьевы горы, на вершину которых уже успели водрузить свой флаг торговцы матрешками и подержанным воинским обмундированием».
Между тем автобус продолжал натужно тянуться вверх, оставляя внизу копошащихся жителей столицы Тенерифе, ее высотные гостиницы, первые ярусы предгорных поселков, краснеющих черепицами крыш. Впереди показались сплошные сосновые леса, над которыми нависал темно-серый свод низкого неба. Страх высоты постоянно нарастал, сдавливая легкие тяжелым предчувствием человеческого бессилия перед этой неприступной аморфной массой облаков. Я ощущал себя ничтожным рабом, покусившимся приоткрыть завесу тайны, которую властительница скрывала под своим плотным, непрозрачным покровом.
«А ведь она не пропустит нас просто так, она обязательно потребует что-нибудь взамен, — говорил я себе. — И что же можем мы ей дать? Что могу дать я? Только осознание того, что я — всего лишь малюсенькая частичка ее многомиллиардного царства. Но достаточно ли ей этого осознания, чтобы она пропустила нас? Может, она ждет от меня подтверждения этого признания в какой-нибудь понятной ей образной форме?»
Тогда за советом я обратился к Мирычу:
— Скажи, Мирыч, чувствуешь ли ты себя ничтожной песчинкой мироздания? И если да, то с каким образом ты ассоциируешь свою ничтожность?
Она посмотрела на меня как на душевнобольного, к тому же сбежавшего из лепрозория. Понадобилось несколько минут, чтобы объяснить ей смысл интересовавшего меня образа. Наконец она сказала:
— Ночью, при ясном звездном небе, глядя на Млечный путь, я иногда ощущаю себя такой песчинкой.
