В отличие от Мирыча, я к маслинам совершенно равнодушен, даже не помню их вкуса, и когда они попадаются мне в каком-нибудь блюде, хоть в той же обожаемой мною мясной сборной солянке, я оставляю их без всякого внимания.
И, наверное, зря, потому что, испортив когда-то вкус оскоминой от дикой маслины, я продолжаю с упорством язычника поклоняться атеистическому просвещенному разуму, вместо того чтобы развивать в себе вкус к культивированной маслине, являющейся аллегорией истинной веры, уповая на которую только и можно примириться с неподвластной здравому пониманию шалой российской жизнью.
Но в этот раз маслины и впрямь оказались какими-то особенными: величиной с крупную сливу, мясистые, до того черные, что по сравнению с ними даже самый смуглый бербер выглядел всего лишь кудрявым бледнолицым. Да что там бербер! Куда важнее было то, что наше демократическое завтра, еще совсем недавно расцвеченное мною исключительно черными красками, сейчас, на фоне этих иссиня-черных как смоль, жирных марокканских маслин, представало чуть ли не белым лебедем надежды, грациозно выгнувшим свою длинную шею в сторону садящегося на запад солнца.
Впереди, под навесом, показался цветочный базар. Его хозяин, по-домашнему вольготно располагаясь в мягком кресле, отдыхал в тени навеса, пребывая в той мечтательной полудреме, которая в странах с жарким климатом призвана сопутствовать послеобеденной сиесте. Не давая ему опомниться, Мирыч штурмовала цветочный развал на манер хищного корсара, берущего на абордаж зазевавшегося негоцианта. Хозяин базара нервно пробудился ото сна и принялся с неподдельным любопытством разглядывать заезжую покупательницу, не пытаясь даже скрыть своего глубокого сочувствия к болезненной бледности ее европейского лица, хотя, на мой взгляд, Мирыч загорела настолько, что вполне сошла бы в Москве за креолку. Как я уже говорил, языковых барьеров для нее не существует ни в Европе, ни тем более в Африке. Да и вообще, язык для нее — не главное и уж, конечно, не последнее средство общения, особенно в Африке, где всё местное население воспринималось ею как один большой детский сад — дошкольная обитель несмышленых смугленьких ребятишек, переговаривающихся промеж себя посредством жестов, выразительных ужимок, надувания щечек, выпячивания губок, закатывания глазок, причмокивания язычком. Отыскав в огромной массе ярких на длинных ножках цветов что-то похожее на незабудки, она подкатила к продавцу, и спустя минуту они уже болтали между собой с таким оживлением, с такой торопливостью, словно их терзала единственная незадача на свете — предстоящий через час отход судна, отчего они вынуждены были выражать взаимное расположение впопыхах, на лету, скороговоркой, глотая окончание фраз и беспардонно перебивая друг друга. Как много хотелось сказать каждому из них! Мне даже показалось, что Мирыч полезла в сумочку не за деньгами, а чтобы черкнуть свой московский адресок, мол, будешь проездом — заходи, договорим до конца, а то как-то не по-людски получается, всё на ходу, в спешке, мимолетом.
Я окликнул Мирыча, показав ей на часы. Она подошла к краю навеса и оказалась как раз в том месте, где пролегала граница между светом и тенью: ее златокудрую головку окутывал плотный покров темноты, которому всё же неподвластно было скрыть проступавшую лучезарную улыбку наивной непосредственности; вся же остальная часть тела — от шеи до ног — находилась на ярком свету, будучи выставленной напоказ перед всей африканской общественностью. Одна лишь просьба к местным парням — руками не трогать!
И тут меня будто током поразил увиденный мною образ. «Вот она, — пронеслось у меня в голове, — прекрасная иллюстрация загадочной русской натуры, в которой так мило соседствуют темень разума и свет души! Если, конечно, последняя располагается где-то на уровне сердца».
Ровно в 6 часов вечера наш белоснежный лайнер отошел от причала Касабланки. Через 10 минут после отхода судна за горизонтом скрылось солнце. Подсвеченные десятками прожекторов, купола мечети Хасана II зеленели в сумерках наступающего вечера цветом дикой маслины. Это величественное благолепие и умиляло, и беспокоило меня одновременно. Ведь откушав по Божьей милости за один присест полкило культивированных маслин и приобщившись тем самым через привитие к истинной маслине — Христу — к истинным членам Церкви Христовой, Мирыч в своем благодарении Ему, в своем песнопении — «Аллилуйя!» — зашла слишком далеко. Настолько далеко, что у нее могло схватить живот! Конечно, я отдаю себе отчет в том, что подобная реплика только поспешествует мне отыскать на собственную задницу массу ненужных приключений: анафему, джихад, карающий меч Гедеона и прочие неприятности. Но даже справедливое осуждение из уст самого папы римского я перенесу с большим мужеством и самообладанием, чем пришедшее ко мне по корабельной радиотрансляционной сети известие о том, что у Мирыча случилось расстройство желудка. Так что пойду-ка я проведаю ее.
