И я начинаю рассказывать ему о результатах проведенного Институтом социологического анализа совместно с ВЦИОМом опроса общественного мнения, в котором приняли участие 1600 респондентов — от Калининграда до Камчатки. Им задали вопрос: ребята, а в каком государстве вы хотели бы жить? Свыше 50 % опрошенных ответили: в государстве западного типа. Ознакомившись с таким издевательским ответом, социологи решили: либо с ними ваньку валяют, либо их неверно интерпретируют. Тогда они сформулировали по существу тот же вопрос в другой редакции: а готовы ли вы в таком случае отказаться от догматов православной церкви, предпочтя им каноны протестантской этики — Dura lex, sed lex, и труд — это не тягостное бремя, а призвание от Бога? И что ты думаешь, Толян? Даже в такой глумливой форме вопрос, тем не менее, не застал никого врасплох. Теперь уже более 60 % респондентов без зазрения совести ответили: да, готовы, то есть готовы жить не по совести, а по закону.
Прочитав это сообщение, я было подумал, что в него вкралась досадная опечатка. Однако очередная избирательная кампания всё расставила по своим местам, и я смог наконец облегченно вздохнуть. Ты же понимаешь, Толян, одно дело — общетеоретическое признание неких абстрактных иноземных ценностей, о привлекательности которых даже мы с тобой способны судить не хуже самих протестантов, и совсем другое — принятие конкретного решения, при выборе которого побудительным мотивом по-прежнему остается наша нежная привязанность к родному погосту, ну, там, томлению души, мукам совести, велению сердца… Так вот, те 50–60 % потенциальных избирателей, что теоретически готовы жить по западным меркам и руководствоваться верховенством Закона, взвесив тщательно все «за» и «против» и осознав по трезвому размышлению — тоже не для красного словца — скоропалительность своего недавнего выбора, на практике голосуют за «иноверца» всего лишь 5-ю процентами голосов от общего протестантского электората. Парадокс? Не то слово! Но вполне объяснимый.
Помнишь, Толян, прекрасный фильм «Осенний марафон»? Тот самый, где персонаж Леонова поясняет причину, почему его собутыльник — профессор из Дании — оказался в медвытрезвителе. «Ведь я же ему говорил… А он всё: „Коктейль, коктейль…“ — хиппи лохматый!» А когда на следующее утро тело профессора доставили в гостиницу, администраторша наотрез отказалась припомнить в нем своего постояльца и выдать ключ от номера, сославшись на то, что, мол, этот гражданин у них не проживает. Не узнала, бедная. Ничего удивительного. Его бы и мама родная не признала в таком виде.
Так и в нашем случае. Сначала 60 %, потом коктейль «Великодержавные страдания, вашу мать!», а уж дальше — поди узнай самих себя. Поэтому-то совесть и разум в нас не пересекаются, существуя как две разные и независимые друг от друга субстанции, одну из которых коктейль закрепляет, после чего она становится непрошибаемой, как броня, а другую настолько размягчает, что она жидким студнем стекает нам прямо под ноги, из-за чего приходится втаптывать в землю последние остатки собственных мозгов. Ну и, конечно, земля, пропитанная такими сильнодействующими ядохимикатами, всячески отбрыкивается от того, чтобы давать нужные всходы.
— Да, что и говорить, землица в наших краях — не дай бог каждому. Песок! — с грустью соглашается Толян и, застенчиво отведя взгляд в сторону, вкрадчиво добавляет: — У тебя там, Мишка, ничего не осталось?
Огорченный тем, что Толян так и не дослушал мои пояснения к настоящей главе, я встаю, подтягиваю на бедрах полотенце и иду к дому.
— Только ты уж это, — слышу за спиной я голос Толяна, — постарайся без «Амуретты». Ну ее к лешему — сироп один!
Осторожно, чтобы не расплескать, я выношу Толяну «Bad Mother» — водку без ликера. Непослушной рукой он принимает от меня стакан, медленно подносит его ко рту и, закатив глаза и вытянувшись в струнку, потихоньку выпивает. Уже через несколько минут взгляд его мутнеет, глаза заволакиваются туманом, тело обмякает. Он с виноватой улыбкой сползает с лавочки, здесь же, возле баньки, устраивается на травке и вскоре засыпает. Сон его глубок и спокоен, ибо Толяну нет нужды волноваться, что он, неровен час, проспит вечернюю дойку. Уж об этом как-нибудь позаботится Надя — супруга Толяна. Кстати, осеняет меня страшная догадка: а ведь Надя может появиться с минуты на минуту, и тогда, проклиная весь мой род, она разбудит Толяна отборными матюками, заставит его подняться и, понукая хворостиной, погонит доить скотину.
