Когда я вышел из тюрьмы, я был бывшим каторжником, банкротом и гомосексуалистом. Вы представляете себе, что это значило тогда? Любой из этих ярлыков — позорное клеймо в викторианской Англии. Мне ничего не оставалось, как пересечь Ла-Манш и попытаться как-то снова наладить свою разрушенную жизнь во Франции, которая была матерью для всех художников. Я думаю, что тюрьма разрушила во мне только все плохое. Я вел жизнь бездумного прожигателя жизни и сознательного материалиста, недостойную такого художника, как я. В тюрьме я узнал много ужасных вещей, но усвоил также несколько хороших уроков, в которых нуждался. Как только я оказался на свободе, во Франции, в компании друзей, я почувствовал, что снова могу писать. Они образовали небольшой комитет по встрече меня с корабля, прибывшего ночью в Дьеп. И — о боже, как осудила бы меня миссис Чивли![7] — я положительно блистал на завтраке! Было так радостно снова иметь возможность разговаривать свободно. Какое же это удовольствие! Я писал по дюжине писем в неделю; я написал страстную статью в «Дейли кроникл» о тюремной реформе; я посылал деньги, сколько мог, сидевшим со мной заключенным перед их выходом на свободу. Простая возможность снова пользоваться пером и бумагой была удовольствием и возродила во мне интерес к жизни.
Но мой новый дом не был домом моих друзей, как это было в Лондоне, поэтому они один за другим покинули меня, и я начал осознавать свое ужасное положение в изоляции от общества. В один поистине страшный день — первый, который я провел в одиночестве, — я почувствовал, что просто сменил одну тюрьму на другую. Два долгих года молчания все еще держали мою душу в оковах. Теперь я мечтал о благодати теплых дружеских отношений, очаровании приятной беседы и всех проявлениях человеческих отношений, которые делают жизнь прекрасной.
Но вы же не могли не предвидеть этого? Вы с волнением писали из тюрьмы о безразличии общества к дальнейшей судьбе заключенных после их освобождения и о том, что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию.
Насколько легко изменить жизнь других мудрыми словами и советами, настолько невозможно навести порядок в собственной жизни. Я писал об уголовниках с их привычной преступной жизнью. У меня же было больше требований к жизни. Можно запереть поэта в тюрьме и разрушить его здоровье, но вы никогда не уничтожите его потребность в поэзии. Я начал осознавать, насколько я зависим от общества, которое осмеивал, чье отражение я показывал в таком зеркале, чтобы общество видело, насколько оно нелепо и абсурдно. И это общество сделало меня изгоем. Я считаю, что именно поэтому мы больше никогда не встречались с моей женой. Видите ли, я стал проблемой, для которой не было решения. Разве могла миссис Уайльд, или миссис Холланд, как она теперь называла себя, связываться с такой порочной личностью, как я? Как ее семья и друзья могли воспринять мой общественный статус в те редкие случаи, когда мы могли встретиться? Самым лучшим было бы держать нас подальше друг от друга: «Подожди, дорогая, еще не время. Ему нужно несколько месяцев, чтобы приспособиться…» В Дьепе ситуация ненамного улучшилась. Лучше было пренебречь мной, чем рисковать быть увиденной в моей компании.
Ощущение растущей изоляции в маленьком приморском городке не способствовало тому, чтобы снова стать писателем…
Автором салонных комедий? Едва ли. Я постепенно пришел к мысли, что все, что произошло, произошло к лучшему. Может быть, благодаря философии, или разбитому сердцу, или религии, или просто вялой апатии отчаяния, но у меня возникло глубокое осознание того, что мне нужно превратить свой ужасный опыт последних двух лет во что-то возвышенное, а не делать вид, что этого не было. И вся атмосфера, хотя и крайне удручающая и депрессивная, была просто идеальна для этого, так что я начал работать над моей «Балладой» — моей, как оказалось, лебединой песней.
Но это могло быть лишь временным лекарством. Оно ведь не устранило глубоких причин вашей неудовлетворенности жизнью?
Нет, конечно. Друзья навещали меня, но их визиты становились все реже и реже, а больше всего я скучал по своим детям, было ужасно осознать, что по закону я мог быть признан неподходящей компанией для них. И это оставалось источником непреходящей боли. А Робби, дорогой мой Робби, как я скучал по нему! Одинокий, опозоренный человек, при всем моем бесчестье, забвении и нищете, я прекрасно осознавал, что с моей стороны было бы эгоизмом просить его быть со мной.
