Бешеная стая полностью

Потом мы бросили ее в яму… Вымылись в реке. Яркое пламя подожженной машины освещало нам путь. Я отвез Розового домой. Сочные и острые события этого вечера я помнил до мелочей, а вот что я сказал Розовому на прощанье, вспомнить не мог. Кроме рукопожатия и «до завтра» были еще какие-то слова, потому что в память мне врезалась расцветшая улыбка на лице товарища, с которым нас теперь навеки повязала пролитая нами кровь человека. Потом я вспомнил эти слова Розового: «Было бы странно снова жить прежней жизнью».

Домой я приехал далеко за полночь обновленным. Однако события этого вечера круто изменили ход моих мыслей. Я был в начале нового пути. Кто знает, может быть, насилия над другим человеком мне и не хватало и объясняло мое смурное настроение, вечное недовольство всем и всеми и стремление к неизвестному. Во всяком случае, убийство стало для меня отдушиной и дало выход новым чувствам и стремлениям. Стремился ли я к очередному убийству? Пока что я переживал первое, и мне этого настроения хватало за глаза.

Назавтра мы с Розовым встретились у него дома. Мы говорили только на одну тему. Впрочем, косвенно на эту тему говорили многие: к месту пожара в Горенском лесопарке прибыли пожарные. Они залили и затоптали все вокруг объекта, окончательно похоронив следы преступления».

Я встретился со своим осведомителем на Красной Пресне, где больше ста лет тому назад в дни Декабрьского восстания шли ожесточенные бои. Я приехал на место встречи на четверть часа раньше, не торопясь и дважды проверившись – не тащу ли за собой хвост. Устроившись на лавочке, я стал изучать функции моего мобильника, как будто другого места и другого времени на это у меня так и не нашлось. Место встречи со своим агентом я выбрал потому, что в отделе внутренних дел по Пресненскому району работал мой товарищ по ГРУ Виталий Аннинский. Он мог меня прикрыть в случае надобности.

Этого своего осведомителя по имени Антон Привалов я не видел больше трех месяцев. А если в расчет не брать этот, в общем-то, немалый срок, то не виделись мы почти два с половиной года: Привалов торчал в подольской колонии. Реально ему светило шесть лет, и не без моего вмешательства срок его сократился втрое. Когда он освободился, первое, что сделал, – напугал меня. Я возвращался в город с дачи на первой электричке. Была жуткая рань – начало шестого, и я мог если не поспать, то поворочаться в постели еще пару-тройку часов, однако дело было срочное. Густой подлесок у края платформы дрогнул, и мне навстречу шагнула неясная в предрассветной мгле фигура. Я забыл все приемы самообороны, которыми владел, как мне думалось, в совершенстве, и стойка, в которой я встречал незнакомца, называлась «хендэ хох». Когда он поздоровался со мной, а я узнал его по голосу, я понял, что значит проглотить язык. Дар речи вернулся ко мне через минуту, и я ответил на приветствие откинувшегося осведомителя:

– Я чуть не обделался!

Вот и на площадь Краснопресненской заставы Привалов шагнул так же неожиданно, как будто упал с неба.

Сторонний наблюдатель назвал бы меня идиотом – только непроходимый тупица мог выбрать местом встречи с «агентом, добывающим секретные сведения в разведывательных целях» центр района, на площади, которая просматривалась со всех сторон. Именно это ее свойство я использовал – чтобы проверить, нет ли слежки за моим осведомителем. Мне было наплевать на его прошлое, на его отталкивающую внешность, похотливый взгляд, которым он ощупывал малолеток обоих полов – для меня он был ценным информатором, и это ставило крест на чистоте приемов и прочего дерьма.